Говард Лавкрафт 
Зов Ктулху

Horror Story: Иллюстрированное издание – 

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68612070
«Зов Ктулху»: РИПОЛ классик; Москва; 2022
ISBN 978-5-386-14812-6
Аннотация

Говард Лавкрафт – писатель, не нуждающийся в рекомендациях. Данный сборник открывает собрание сочинений, представляющее собой новый взгляд на создателя современного хоррора! Художественные произведения «затворника из Провиденса» представлены в новых – и, возможно, лучших! – переводах. Каждый том открывает подробная вступительная статья, посвященная «трудам и дням» великого фантаста. Впервые публикуемые на русском языке статьи и эссе Лавкрафта показывают его как тонкого и остроумного историка литературы. Тексты сопровождают иллюстрации, специально подготовленные для настоящего издания.
Повести и рассказы, собранные под этой обложкой, представляют собой введение в классические «мифы Ктулху», уникальную космогонию, сотворенную мрачным американским гением.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Говард Филлипс Лавкрафт
Зов Ктулху

© Агеев А. И., перевод на русский язык, составление, 2022
© Воронцова К. В., перевод на русский язык, составление, 2022
© Речкин А. В., вступительная статья, составление, 2022
© Липка В. М., перевод на русский язык, 2022
© Третьякова А. В., составление, 2022
© Шокин Г. О., составление, 2022
© Ильиных А. Н., художественное оформление, 2022
© Нестерова Е. В., художественное оформление, 2022
© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

Художник нездешних мест. Жизнь и творчество Говарда Филлипса Лавкрафта

Говард Филлипс Лавкрафт (1890–1937) – уникальная фигура не только в американской, но и в мировой литературе. Автор с феноменальным воображением, он создал множество рассказов, повестей и стихотворений, которые выходят за рамки привычной литературной классификации. Многие писатели и критики не раз именовали Лавкрафта «отцом хоррора», однако будет неверно сказать, что автор просто сочинял странные, сверхъестественные или страшные истории: если мы согласимся с этим утверждением, то упустим из виду крайне важную концептуальную составляющую его сочинений. Сочинений, которые отличает мощная художественная сила, которые настраивают на определенный лад и вызывают весьма необычные чувства и эмоции.
Литературное наследие Лавкрафта богато своей интерпретируемостью, способностью прочно удерживаться в памяти и очаровывать разум. Можно любить или не любить Лавкрафта и его произведения, но невозможно забыть или игнорировать их, как и не находить достойными вдумчивого изучения. Тексты Лавкрафта не отпускают, они преследуют читателя, заставляя размышлять, вновь обращаться к его произведениям – порой в новых, свежих и оригинальных переводах, таких, например, как представленные в настоящем издании.
Как и любой выдающийся писатель, Лавкрафт представляет собой сложный, запутанный клубок парадоксов и противоречий. Его жизнь удивительна своей обыденностью и простотой, но эта обывательская простота достойна изучения и пристального внимания, ибо именно повседневные радости и разочарования накладывают отпечатки на всех нас, но лишь великие литераторы способны преобразить, переработать и превратить их в волнующие и поразительные истории.
Говард Филлипс Лавкрафт появился на свет в девять часов утра 20 августа 1890 года в большом викторианском доме своего деда по материнской линии Уиппла Филлипса на окраине фешенебельного района Колледж-Хилл по адресу 454, Энджелл-стрит, Провиденс, штат Род-Айленд. Говарду было, видимо, на роду написано прожить всю свою относительно короткую жизнь в любимом им Провиденсе – за исключением двух лет, «периода изгнания», как он сам назвал время своего пребывания в Нью-Йорке.
Отец будущего писателя, Уинфилд Скотт Лавкрафт, в 1893 году был госпитализирован после психотического приступа и умер спустя пять лет, и отца маленькому Лавкрафту заменил его дед по материнской линии, успешный бизнесмен и интеллектуально развитый джентльмен, который предоставил ребенку доступ к своей огромной личной библиотеке и поощрял интеллектуальное развитие мальчика, как и его раннее увлечение писательским ремеслом. Таким образом, детство Говарда осталось наиболее счастливым и беззаботным временем – временем интеллектуальных открытий в окружении комфортной и неторопливой семейной жизни, временем, о котором он всегда будет вспоминать с нежностью и тоской.
Юный Лавкрафт восхищался классической древностью, обожал Гомера, переводил с латыни отрывки из Овидия. В возрасте восьми лет он открыл для себя произведения Эдгара Аллана По, пробудившие в мальчике стойкое пристрастие ко всему мрачному и причудливому. В 1905 году, в возрасте пятнадцати лет, Лавкрафт напишет первое (не считая совсем уж отроческих текстов) художественное произведение – «Тварь в подземелье», однако пройдет еще двенадцать лет, прежде чем он всерьез примется за литературное творчество.
В 1904 году умер дед и наставник Говарда – Уиппл Филлипс, и это событие принесло семье не только горе, но и финансовые трудности и потрясения. Старый дом, родовое гнездо Филлипсов, было продано, а матери Лавкрафта Саре Сьюзан пришлось вместе с сыном переехать в дом поменьше. Там Лавкрафт, страдавший нервными расстройствами и лишь эпизодически посещавший школу, писал статьи для местных газет и медленно восстанавливался после шока от осознания, что больше не сможет жить в относительной роскоши дома Филлипсов.
В 1908 году, так и не завершив формальное образование (писатель никогда не получал диплома какого-либо учебного заведения), Говард перестал посещать школу. Зато он добился впечатляющих результатов на ниве самообразования. В годы отрочества и юности Говард напишет множество научно-исследовательских работ на десятки разных тем, от истории и литературы до химии, физики и астрономии. Он будет сочинять стихи, опубликует десятки литературно-критических заметок в любительской прессе и множество эссе, отправит море писем.
Кстати, Лавкрафт известен как автор, который оставил невероятное количество писем – согласно одной из оценок, порядка ста тысяч. При этом он редко ограничивался одним листом: мелким, убористым почерком он писал многостраничные эпопеи, в которых фиксировал свою повседневную жизнь, мысли о книгах или рассказах, которые прочитал. Письма его очень часто содержат удивительные проявления эрудиции и оригинальности мысли. Это эпистолярное наследие превышает совокупную переписку Вольтера, Горация Уолпола и Сэмюэля Джонсона. Среди корреспондентов Лавкрафта были многие известные писатели, перечисление коих может занять не менее нескольких страниц.
В 1913 году Лавкрафт вступил в Объединенную ассоциацию любительской прессы, погрузился в мир любительской журналистики и написал большую часть своих ранних художественных произведений. Благодаря ассоциации Лавкрафт смог познакомиться с другим легендарным мастером сверхъестественной фантастики – Кларком Эштоном Смитом, а также с Соней Грин (будущей миссис Лавкрафт) и многими коллегами-писателями. В 1917 году товарищ Лавкрафта по ассоциации В. Пол Кук убедил его попробовать силы в написании коротких рассказов. Тем летом Лавкрафт создал свои первые два серьезных произведения в жанре сверхъестественной фантастики: «Усыпальница» (июнь) и «Дагон» (июль). На втором из этих текстов остановимся чуть подробнее. Неназванный рассказчик «Дагона» признается, что находится на грани самоубийства: «Я пишу это в ощутимом умственном напряжении, ибо сегодня к вечеру меня не станет. Будучи совершенно без средств, при иссякающем запасе лекарства, единственно способного сделать мою жизнь сносной, я не могу дольше терпеть эту пытку; я выброшусь на гадкую улицу из этого чердачного окна». Живость трагедии, связанная не столько со сверхъестественными факторами, сколько с проблемой бедности, была прочувствована Лавкрафтом на собственном опыте: этот мотив будет еще неоднократно появляться в творчестве писателя, который не умел и не желал «делать деньги» на своем искусстве. Далее следует история о том, как герой произведения оказался в столь затруднительном положении. Структура рассказа и форма воспоминания, которую мы наблюдаем в «Дагоне», создают шаблон для большинства будущих повествований Лав крафта. Единственной слабостью рассказа, как считают многие критики, является его краткость. Правда, как и любой начинающий писатель, Лавкрафт словно бы боится или не желает поведать нам, своим читателям, немногим больше о боге-рыбе, этом исполинском, как Полифем, омерзительном чудовище и его почитателях, история, происхождение и мотивы которых частично раскроются в более поздних произведениях – «Зов Ктулху» (1928), «Тень над Иннсмутом» (1936), «Хребты безумия» (1936). «Дагон» был впервые опубликован в ноябрьском номере 1919 года журнала Vagrant  («Бродяга»).
В 1919 году Лавкрафт начал посещать съезды ассоциации любительской прессы. Можно сказать, что он прерывает свое добровольное «затворничество», возможно по причине продолжительной болезни его матери, которая позволила Говарду почувствовать себя свободнее: нет сомнений, что в своей эмоциональной нестабильности Сара Сьюзан нянчилась с ним и подавляла уже взрослого мужчину до ненормальной степени. Вскоре после смерти матери на съезде ассоциации в Бостоне летом 1921 года Лавкрафт познакомился с журналисткой-любительницей Соней Грин, и у них завязался роман. В следующем году Лавкрафт совершил первый визит в Нью-Йорк, где жила Соня, а также встретился со своим другом по переписке и начинающим писателем Фрэнком Белнапом Лонгом. Лавкрафт начал выбираться из дома и немного повидал мир; за его визитом в Нью-Йорк последовали другие поездки – в места Новой Англии и в Огайо.
При поддержке Сони Лавкрафт активно занимался литературным творчеством, написав среди прочего такие нетленные вещи, как «Безымянный город» и «Музыка Эриха Занна» в 1921 году, а также «Гончая» и «Потаенный ужас» в 1922-м. В 1923 году из-под пера Лавкрафта вышел новый рассказ из цикла о Ктулху – «Праздник»: здесь автор неспешным повествованием подготавливает читателя к кульминации ужаса. И снова повествование ведется от первого лица, а наш провод ник – неназванный герой, который прогуливается по улочкам мифического города Кингспорта (прообразом которого стало местечко в Новой Англии, город Марблхед, штат Массачусетс, где незадолго до работы над текстом побывал Лавкрафт). Он заводит читателей в мрачную церковь, и спускается в склеп. Там и начинается древний шабаш, перерастающий в адскую свистопляску.
Однако несмотря на запросы авторов и читателей, на тот момент практически отсутствовали тематические периодические издания, куда Лавкрафт мог пристроить свои работы. Можно утверждать, что он стал настоящим писателем, когда с 1923 года начал публиковаться в знаменитом и получившим сегодня легендарный статус журнале Weird Tales  («Сверхъестественные рассказы»).
В марте 1924 года, сбежав из Провиденса в Нью-Йорк, Лавкрафт наконец женился на Соне, с которой он путешествовал по Новой Англии и интенсивно переписывался в течение трех лет; они начали жить в Бруклине. Соня, опытная и деловая женщина, обеспечивала практически весь доход их семьи; Лавкрафт, хотя он усердно работал и порой получал немного денег, подрабатывая корректором, сочиняя рекламные тексты и тому подобное, был плохо подготовлен к требованиям полномасштабной экономической ответственности в своем новом социальном статусе и оставался по существу безработным. Однако именно в этот период Лавкрафту выпал удивительный шанс: ему предложили занять пост редактора журнала Weird Tales ! Жаль, но мы так никогда и не узнаем, как бы преобразилось периодическое издание, если бы Лавкрафт все же решился переехать в Чикаго, чтобы принять эту должность. История, как известно, не знает сослагательного наклонения; работа досталась Фарнсворту Райту. В начале 1925 года Соня, более прагматичная и мобильная женщина, отправилась на Запад с целью улучшить карьерные возможности, оставив Лавкрафта в Нью-Йорке одного. Де-юре они оставались женаты еще несколько лет, но де-факто разошлись уже к началу 1926 года. Лавкрафт и прежде презиравший Нью-Йорк, который казался ему цитаделью безродных эмигрантов, а также городом слишком современным и потерявшим свое старинное очарование, возненавидел «Большое яблоко» сильнее прежнего и покинул мегаполис, чтобы отправиться в родной Провиденс.
Возвращение домой ознаменовало новый удивительный всплеск творчества у автора, из-под пера которого за два года нью-йоркского «изгнания» вышло всего несколько рассказов, таких как «Кошмар в Ред-Хуке», «Он» и «В склепе». Провиденс, по-видимому, стал необходимым эликсиром и стимулом, поскольку, начиная с лета 1926 года, Лавкрафт вступил в творческий период, в течение которого он создал некоторые из своих лучших и наиболее известных произведений. Заканчивая набросок, который Лавкрафт начал в Нью-Йорке, он написал «Зов Ктулху», в значительной степени придав форму тому, что впоследствии станет известно как «Мифы Лавкрафта».
Действие рассказа «Зов Ктулху» частично разворачивается в известном Лавкрафту с детства районе Колледж-Хилл в Провиденсе. Повествование снова ведется от первого лица, а текст как бы представляет собой рукопись из бумаг некоего Фрэнсиса Уэйленда Терстона из Бостона: прием, который вплетает события повести в канву реальной жизни. История разделена на три части, и в каждой из них, шаг за шагом, Лавкрафт подводит читателя к тому, что человечество, несмотря на все свои научные и технологические успехи, с точки зрения глобального космического миропорядка является беспомощным и незначительным видом, обитающим «на мирном островке невежества посреди черных морей бесконечности». Как отметил Фриц Лейбер в эссе «Литературный Коперник» (1949), Лавкрафт впервые «сместил фокус сверхъестественного ужаса с человека, его маленького мира и его богов на звезды и черные необъятные бездны межгалактического пространства».
В конце 1926 – начале 1927 года Лавкрафт дважды экспериментировал с созданием объемных произведений. Он написал «Сны о поиске неведомого Кадата» и самый длинный свой роман «История Чарльза Декстера Варда». Впрочем, сам мастер был не очень доволен этими текстами, а лучшим своим рассказом он считал «Цвет из иных миров», опубликованный в сентябрьском номере журнала Amazing Stories  («Удивительные истории») за 1927 год.
В августе 1928 года Лавкрафт побывал у друзей по переписке в городах штата Массачусетс, а после непродолжительного вояжа умело использовал впечатления от новых мест и написал «Данвичский кошмар». Начиная с 1929 года Лавкрафт был занят путешествиями, посещением друзей и, по крайней мере, время от времени, писательством. Его очень воодушевила публикация «Данвичского кошмара» в Weird Tales , но он почти не писал новых художественных произведений вплоть до 1930 года.
В начале 1931 года Лавкрафт отважился на новый эксперимент, создав «Хребты безумия», объемную повесть об экспедиции в Антарктиду. Фарнсворт Райт из Weird Tales  не пропустил произведение в печать, что повергло автора в уныние. Однако к декабрю Лавкрафт достаточно оправился и написал замечательный рассказ «Тень над Иннсмутом». Писатель буквально вымучил из себя это произведение, уничтожив, по крайней мере, три черновика, прежде чем остановился на окончательной версии. У Иннсмута, как и у Кингспорта, тоже имелся реальный прототип, а точнее, сразу несколько прототипов. Это города Ньюберипорт, Глостер, Ипсвич и Роули, все в штате Массачусетс. Кстати, первый из этих населенных пунктов тоже вскользь упоминается в рассказе. Лавкрафт не единожды посещал Ньюберипорт, и в последний раз нанес туда визит незадолго до написания произведения.
Повествование в «Тени над Иннсмутом» вновь идет от первого лица; рассказчика автор в черновиках именует Робертом Мартином Олмстедом, но в окончательной редакции повести герой остается безымянным. Как считает наиболее щепетильный исследователь творчества Лавкрафта Сунанд Триамбак Джоши, это история о «вредных последствиях смешения крови различных рас» и народов. С утверждением Джоши сложно не согласиться, если вспомнить, что Лавкрафт презирал эмигрантов и неприязненно относился к чернокожим. Впрочем, расизм Лавкрафта – это отдельная тема для разговора, и здесь совсем все не так просто, как кажется на первый взгляд. Ведь даже в рассказе «Тень над Иннсмутом» главный герой, в котором без труда узнаются черты самого автора, увлекшись генеалогическим исследованием, узнаёт, что он, как и многие обитатели очередного вымышленного города, – не чистокровный человек. Родственники героя кончали жизнь самоубийством, теряли человеческий облик, страдали психическими недугами. Возможно, вглядываясь в черты лица собственного отца, чье душевное здоровье было подкошено незадолго до смерти, Лавкрафт гадал, унаследует ли он прогрессирующие с возрастом дегенеративные изменения, которыми он так щедро наделил ненавистных уроженцев Иннсмута.
«Тень над Иннсмутом» сочетает богатые повествовательные пассажи описания города, которые очень напоминают письма Лавкрафта о его путешествиях по Новой Англии и в Канаду, с динамичным сюжетом. В повести присутствуют элементы боевика (погоня) и драмы (вспомним, как герой был готов пустить себе пулю в лоб). Многими знатоками жанра «Тень над Иннсмутом» считается лучшим произведением Лавкрафта.
Следующие несколько лет Лавкрафту предстояло много путешествовать: в Каролину, Джорджию и Флориду в 1931 году; в Вирджинию, штат Теннесси, и в другие части Юга, затем на север в Канаду в 1932 году; в Новую Англию и Нью-Йорк в 1933 году; во Флориду два лета подряд, в 1934 и 1935 годах. В этот период качество текстов Лавкрафта возобладало над количеством. В 1933 году Лавкрафт среди прочего написал еще один шедевр – рассказ «Тварь на пороге». Он цепляет с первых же строк: «Правда, что я выпустил шесть пуль в голову своего лучшего друга, и все же этим свидетельством надеюсь доказать, что не являюсь убийцей». Заявление сумасшедшего, не правда ли? Рассказ содержит отсылки к мифологии, которая формируется в прошлых рассказах мастера: здесь снова появляются выходцы из мрачного города Иннсмут, упоминается знаменитый Салем, в котором массово сжигали ведьм, и, что не менее важно, Лавкрафт описывает жену друга главного героя Асенат Уэйт и их брак. Образ Асенат отчасти отражает бывшую жену Лавкрафта Соню: девушка «была из иннсмутских Уэйтов, а вокруг ветхого, полупустого городка и его жителей веками ходили темные легенды. Говорили о чудовищных сделках в середине девятнадцатого столетия, о примеси странной – нечеловеческой – крови в древних семьях умирающего рыбацкого порта». Как известно, Соня Грин, в девичестве – Шафиркина, происходила из еврейской семьи, которая эмигрировала в Америку из Российской империи, когда девочке было лишь одиннадцать лет (Лавкрафт косо смотрел не только на чернокожих, но и на евреев). Влияние Асенат на своего мужа сделало того «на редкость бдительным и энергичным», подобно тому, как Соня перевоспитывала самого Лавкрафта в нью-йоркский период его жизни. Но не стоит полностью отождествлять Соню Грин и поистине дьявольский образ Асенат: это будет несправедливо, да и едва ли Лавкрафт испытывал к бывшей жене столь негативные чувства. Впрочем, рассказ прекрасен не столько фигурой Асенат, сколько развязкой, захватывающим триумфом тонко поданного ужаса, приправленного смутным намеком на мифологию, что составляется из других текстов автора.
С ноября 1934-го по март 1935 года автор работал над великолепной космологической повестью «За гранью времен», за которой в ноябре 1935 года последовал «Обитатель Тьмы», а в 1936 году – две совместные работы: «В стенах Эрикса» с Кеннетом Стерлингом и «Ночной океан» с Робертом Барлоу.
«Обитатель Тьмы» стал последним крупным текстом Лавкрафта; он посвящен автору знаменитого романа «Психо» Роберту Блоху, с которым Лавкрафт переписывался многие годы. Предваряющий произведение эпиграф является цитатой из стихотворения Лавкрафта 1918 года «Немезида»: этот отрывок как бы предвосхищает космический ужас рассказа. Всеведущий рассказчик информирует нас о судьбе Роберта Блейка (собирательный образ, в котором угадывается и Роберт Блох, и сам Лавкрафт). Рассказ наполнен топонимами Провиденса, в котором живет Блейк. Особнячок героя, что примостился «за мраморной Библиотекой Джона Хея» – это дом Лавкрафта по адресу Колледж-стрит, 66. Точно так же в кабинете Блейка – просторной комнате в юго-западной части дома, «которая с одной стороны выходит на палисадник, тогда как западные окна, перед одним из которых располагался его стол, открывали изумительный вид с вершины холма на раскинувшиеся крыши в нижней части города и пылавшие за ними мистические закаты», – угадывается «келья» и творческая мастерская Лавкрафта. В рассказ закрались и потаенные чувства автора: вот герой смотрит в окно «на какой-то неведомый, бесплотный мир, который мог… раствориться во сне». Мотив окна, из которого герои смотрят в нездешние места, встречается во многих произведениях Лавкрафта. Поэтому неудивительно, что «Обитатель Тьмы», который в каком-то смысле является лебединой песней великого писателя, начинается буквально у окна, возле которого находят Блейка, а завершается глубоким исследованием психологии страха.
Вообще, если подвергнуть произведения Лавкрафта формальному анализу, «разобрать по косточкам», каждый окажется набором пространных описаний мест, не полностью увиденных странных существ, пыльных склепов и сумасшедших людей. Но только Лавкрафт смог сбалансировать все эти компоненты таким образом, чтобы по-настоящему «зацепить» и испугать читателя.
В 1936 году здоровье Лавкрафта пошатнулось, и в течение некоторого времени его постоянно беспокоили проблемы с пищеварением и отеки ног, которые то исчезали, то снова возвращались. Писатель не обращался за медицинской помощью, но винил в своем недуге зимний холод Новой Англии. Когда его тетя Энни Гэмвелл наконец вызвала врачей, у Лавкрафта обнаружили рак кишечника. 10 марта 1937 года писателя поместили в Мемориальную больницу Джейн Браун, где рано утром пятнадцатого числа он скончался от рака кишечника и воспаления почек. Лавкрафта похоронили на семейном участке кладбища Свон-Пойнт, в его любимом Провиденсе.
Могила Лавкрафта не имела индивидуального надгробия до тех пор, пока сорок лет спустя на средства, собранные членами «Эзотерического Ордена Дагона» (ассоциация любительской прессы, созданная в честь Лавкрафта), 19 августа 1977 года не был установлен надгробный камень, на котором под именем Лавкрафта и датами его жизни, красовалась надпись: «Я – Провиденс».
И вот парадокс: именно после его ухода «жизнь» Лавкрафта как выдающегося художника по-настоящему начинается. В 1939 году Август Дерлет и Дональд Вандрей основали издательскую фирму «Аркхэм Хаус» (названную в честь одного из вымышленных Лавкрафтом городов) с целью публикации всех произведений «затворника из Провиденса». Таким образом, на протяжении многих лет рассказы, романы и даже некоторые стихи печатались и были в США на слуху. В 1970-х годах произведения Лавкрафта стали привлекать внимание критиков, как в Соединенных Штатах, так и во Франции. Затем стали появляться многочисленные адаптации рассказов мастера: настольные игры, любительские и профессиональные фильмы, литературные «продолжения» цикла «Мифы Ктулху» о богах и чудовищах, порожденных фантазией Лавкрафта. В этот же период произведения писателя были переведены на множество языков, а его жизнь и труды начали становиться предметом дипломных работ и диссертаций. В этом смысле Лавкрафт оказался много удачливее своих современников: его личностью и творчеством продолжают увлекаться и по сей день.

Александр Речкин 

Зов Ктулху

Дагон

Я пишу это в ощутимом умственном напряжении, ибо сегодня к вечеру меня не станет. Пребывая совершенно без средств, при иссякающем запасе лекарства, единственно способного сделать мою жизнь сносной, я не могу дольше терпеть эту пытку; я выброшусь на гадкую улицу из этого чердачного окна. Не думайте, исходя из моего морфинового рабства, что я человек слабовольный или падший. Когда вы прочтете эти спешно нацарапанные страницы, вы сможете догадаться, пусть и никогда не поймете полностью, почему мне уготовано либо беспамятство, либо смерть.
В одной из наиболее открытых и наименее посещаемых частей Тихого океана почтовый корабль, на котором я служил суперкарго, пал жертвой германского рейдера. Великая война тогда еще только началась, и океанские силы гуннов еще не погрязли в дальнейшем своем упадке; посему наше судно оказалось законным трофеем, тогда как с нами, его экипажем, стали обращаться со всем беспристрастием и учтивостью, какие полагаются морским заключенным. На деле порядки наших захватчиков оказались настолько либеральными, что спустя пять дней после того, как нас взяли, мне удалось сбежать в одиночку на небольшой лодке с запасом воды и провизии на длительный срок.
Когда я наконец понял, что выбрался на волю, то, предоставленный течению, едва ли осознавал, где очутился. Никогда не бывший искусным мореходом, я мог лишь смутно догадываться, что, судя по положению солнца и звезд, нахожусь где-то к югу от экватора. О долготе же я не имел никакого понятия и нигде не видел ни острова, ни береговой линии. Погода стояла ясная, и я несчетные дни бесцельно дрейфовал под палящим солнцем, ждал, что либо увижу проходящий корабль, либо меня выбросит на берег какой-нибудь пригодной для жизни земли. Но ни корабля, ни земли не появлялось, и я стал отчаиваться в своем одиночестве во вздымающихся просторах сплошной синевы.
Перемена случилась, пока я спал. Ее подробности мне никогда не узнать, ибо сон мой, пусть беспокойный и начиненный сновидениями, вышел затяжным. Когда я наконец проснулся, то обнаружил, что меня наполовину засосало в склизкую гладь адовой черной грязи, раскинувшейся, сколько хватало глаз, кругом однообразными складками, в коей моя лодка неподалеку села на мель.
Хотя вполне можно представить, что первым моим ощущением стало изумление от столь поразительного и неожиданного преображения обстановки, на самом деле я пришел скорее в ужас, нежели удивился, ибо в воздухе и в гниющей почве ощущалось нечто зловещее, отчего я похолодел аж до мозга костей. Местность пропиталась вонью разлагающейся рыбы и менее поддающихся описанию тварей, которые, видел я, торчали из мерзкой почвы нескончаемой равнины. Полагаю, мне не следует и надеяться передать простыми словами то невыразимое безобразие, какое способно обитать в полной тиши и в пустынном безбрежии. Вокруг не слышалось ничего, и ничего не было видно, не считая широкого раздолья черного ила; и все же само совершенство тишины и однородность пейзажа удручали меня, повергая в тошнотворный страх.
Солнце палило средь небес, казавшихся мне почти кромешными в своей безоблачной жестокости, словно отражая чернильное болото у меня под ногами. Когда я забрался в свою севшую на мель лодку, то понял, что объяснить мое положение возможно лишь единственной теорией. В результате некоего беспримерного вулканического потрясения, должно быть, участок океанского дна вынесло на поверхность, обнажив области, которые были сокрыты в непостижимых водных глубинах на протяжении бесчисленных миллионов лет. Протяженность новой суши, воздевшейся подо мной, была так велика, что я, как ни напрягал слух, не мог уловить ни малейшего шума океана. Как не видел и морских птиц, которые терзали бы мертвых тварей.
Несколько часов, пребывая в тяжелых размышлениях, я сидел в лодке, что лежала на боку, давая слабую тень от солнца, пересекающего небо. С течением дня земля становилась менее вязкой и, казалось, за короткий промежуток времени могла высохнуть достаточно, чтобы пройти по ней. В ту ночь я поспал лишь едва, а на следующий день собрал себе узелок с едой и водой, чтобы отправиться в сухопутное странствие в поисках исчезнувшего моря и возможного спасения.
На третье утро я обнаружил, что почва высохла вполне и идти по ней стало несложно. Рыбная вонь сводила с ума, но я был слишком озабочен вещами более серьезными, чтобы замечать такого рода неудобства, и смело выдвинулся к неведомой цели. Весь день я неуклонно следовал на запад, где мне служило указателем отдаленное взгорье, которое вздымалось превыше всего в этой бугристой пустыне. Той ночью я устроил лагерь, а на следующий день продолжил путь к этому взгорью, пусть оно едва ли казалось ближе, нежели когда я увидел его впервые. К четвертому вечеру я достиг подножия насыпи, которая оказалась много выше, чем представлялось издали; расположенная перед ним долина резче выделяла его над поверхностью. Слишком усталый, чтобы начать подъем, я лег спать в тени холма.
Я не знаю, отчего в ту ночь мои сны оказались столь безумны, но прежде чем ущербная, фантастически выпуклая луна взошла высоко над восточным простором, я проснулся в холодном поту, твердо решив больше не засыпать. Видения, что явились мне, были чрезмерно насыщенными, чтобы я выдержал их вновь. И в сиянии луны я увидел, насколько неразумно было путешествовать днем. Без яркого палящего солнца мое странствие стоило бы мне куда меньшей энергии; и вправду, я почувствовал себя вполне способным совершить восхождение, от которого отрешился на закате. Подхватив свой узелок, я направился к гребню.
Я уже отмечал, что непрерывное однообразие бугристой равнины являло собой источник моего смутного ужаса; но я думаю, что ужас мой усилился, когда я достиг вершины насыпи и, глянув вниз с другой стороны, узрел безмерную то ли впадину, то ли ущелье, до черных глубин которого еще не успел добраться лунный свет. Я ощутил, будто стою на краю мира, будто вглядываюсь через край в бездонный хаос вечной ночи. Сквозь мой охваченный ужасом разум пронеслись воспоминания о «Потерянном рае» и о жутком восхождении Сатаны по бесформенному царствию тьмы.
Когда луна поднялась выше, я увидел, что склоны долины были не настолько отвесными, как я себе воображал. Уступы и обнаженные пласты предоставляли довольно удобные опоры для спуска, а после нескольких сотен футов уклон становился гораздо менее крутым. Поддавшись импульсу, который я не в силах убедительно объяснить, я не без труда спустился по скалам и встал на отлогий склон, где вгляделся в стигийские глубины, куда по-прежнему не проникал свет.
Мое внимание вдруг привлек огромный необычайный предмет на противоположном склоне, круто вздымавшемся на сотню ярдов передо мной; предмет этот белесо сиял в едва пролившихся лучах восходящей луны. Как я вскоре убедился, это был попросту гигантский кусок камня, однако у меня сложилось явственное впечатление, что его положение и очертания не были творением одной лишь Природы. При более внимательном изучении я преисполнился чувств, которые не могу выразить, ибо, несмотря на его огромную величину и на его положение в бездне, что зияла на морском дне со времен, когда мир был еще молод, я без сомнения распознал, что этот странный предмет был умело отделанным монолитом, чья великая громада знавала искусственную обработку и, возможно, поклонение живых и мыслящих созданий.
Смятенный, испуганный, однако и не без определенного трепетного восторга ученого или археолога, я внимательнее осмотрел то, что находилось вокруг. Луна, которая уже приблизилась к зениту и светила ярко и причудливо на восходящие кручи, что окаймляли расселину, явила, что по дну этой расселины простирался широкий водоем, который, петляя, скрывался из виду в обоих направлениях и плескался почти у моих ног, когда я стоял на склоне. На другой стороне мелкие волны омывали основание циклопического монолита, а на его поверхности я теперь различал письмена и грубые скульптуры. Письмена относились к неизвестной мне системе иероглифов, не похожей ни на одну из тех, что я когда-либо видел в книгах; состояли они преимущественно из условных водных символов, таких как рыбы, угри, осьминоги, ракообразные, моллюски, киты и тому подобные. Несколько знаков отчетливо напомнили мне морских существ, которые были неизвестны в современном мире, однако чьи разлагающиеся формы я наблюдал на восставшей океанской равнине.

Именно эти резные изображения заворожили меня сильнее всего. Через водную ширь был ясно различим, ввиду их огромного размера, ряд барельефов, чьи сюжеты вызвали бы зависть у Доре. Полагаю, на них изображались люди – по меньшей мере люди определенного толка; хотя представленные создания резвились, будто рыбы в водах некоего морского грота, либо воздавали почести некоему священному монолиту, который, очевидно, также находился под толщей волн. Их лица и фигуры я не смею даже подробно описать, ибо от одного воспоминания о них мне становится дурно. Гротескные за пределами воображения По и Бульвера, в общих чертах они отвратительно походили на людей, несмотря на перепончатые руки и ноги, поразительно широкие дряблые губы, стеклянные глаза навыкате и прочие черты, о которых еще менее приятно упоминать. Что удивительно, их, судя по всему, вырезали совершенно несоразмерными относительно жанрового фона, ибо одно из созданий было изображено убивающим кита, представленного лишь едва крупнее его самого. Итак, я отметил их гротескность и странные размеры, но уже через мгновение решил, что это были не более чем выдуманные боги некоего примитивного племени рыбаков или мореходов; какого-нибудь племени, чей последний потомок погиб за многие эпохи до того, как родился первый предок неандертальца или пилтдаунского человека. Охваченный благоговением перед этим нежданным видением прошлого, недоступного постижению самого дерзкого антрополога, я застыл в задумчивости, пока луна отбрасывала чудные отблески на безмолвный канал предо мной.
Тогда я вдруг увидел это. Лишь легким вспениванием обозначив свой подъем к поверхности, что-то скользнуло в мое поле зрения над темными водами. Исполинское, как Полифем, омерзительное чудовище устремилось к монолиту и, обхватив его гигантскими чешуйчатыми руками, склонило свою отвратную голову и стало издавать осознанные ритмичные звуки. Должно быть, в ту минуту я и сошел с ума.
Мой лихорадочный подъем по склону, а потом на утес, равно как и безрассудное путешествие назад к застрявшей лодке, я помню мало. По-моему, я пел, не замолкая, а когда больше не мог петь, дико смеялся. У меня сохранились смутные воспоминания о сильной буре, случившейся через некоторое время после того, как я достиг лодки; во всяком случае я точно слышал раскаты грома и иные звуки, какие Природа издает, лишь пребывая в бурном неистовстве.
Когда тени рассеялись, я лежал в больнице в Сан-Франциско, куда меня привез капитан американского корабля, который подобрал мою лодку посреди океана. В своем бреду я много чего говорил, однако обнаружил, что моим словам не уделяли существенного внимания. Мои спасители ничего не знали о каком-либо сдвиге пластов в Тихом океане, да и я не счел нужным настаивать на том, во что, я понимал, они не могли поверить. Однажды я разыскал именитого этнолога и позабавил его чудны ми вопросами, касающимися филистимлянской легенды о Дагоне, Боге-Рыбе, но, вскоре поняв, что он безнадежно закоснел, я не стал упорствовать в своих допытываниях.
Ночью, особенно в ущербную луну, я вижу это существо. Я пробовал морфий, но наркотик давал лишь краткосрочное послабление и втянул меня в свои объятия, сделав пропащим рабом. Посему теперь, когда я изложил полный отчет, будь то для сведения или же для надменного веселья своих товарищей, мне предстоит со всем этим покончить. Я часто спрашиваю себя, могло ли это быть чистой фантазией – простым приступом лихорадки, настигшим меня, пока я лежал, сраженный солнечным ударом, и бредил в открытой лодке после бегства от германских военных. Я спрашиваю себя об этом, но ответ всякий раз встает передо мной отвратительно живым видением. Я не могу думать о море без содрогания от вида безымянных существ, которые, быть может, прямо в эту минуту ползают и мечутся на его вязком ложе, поклоняясь своим древним каменным идолам, и вырезают свои мерзостные образы на подводных обелисках из пропитанного водой гранита. Мне снится день, когда они, быть может, поднимутся над волнами, чтобы утащить в своих зловонных когтях останки жалкого, истощенного войной человечества, – день, когда земля утонет и темное дно океана восстанет посреди вселенской разрухи.
Конец близок. Я слышу шум за дверью, будто на нее громыхает какое-то неохватное скользкое тело. Ему меня не найти. Боже, эта рука!  Окно! Окно!

Зов Ктулху
(Найдено среди бумаг покойного Фрэнсиса Уэйленда Тёрстона из Бостона)

Столь могучие силы или сущности, предположительно, могут быть пережитком… чрезвычайно далекого периода, когда… сознание проявлялось, вероятно, в формах и образах, исчезнувших до возникновения человечества… в формах, которые остались лишь мимолетным воспоминанием в поэзии и легендах, где назывались богами, чудовищами и мифическими существами всех видов и сортов…
Элджернон Блэквуд 

I. Ужас в глине

Самым милосердным обстоятельством на свете я считаю неспособность людского разума соотнести все, что в нем содержится. Мы обитаем на мирном островке невежества посреди черных морей бесконечности, и мы не предназначены для того, чтобы ходить в дальние плавания. Науки, каждая из которых тщится в собственном направлении, до сих пор вредили нам мало, но когда-нибудь единение разрозненных знаний откроет такие ужасающие виды на действительность и на наше страшное положение в ней, что мы либо сойдем с ума от сего откровения, либо убежим от смертоносного света к покою и безмятежности нового темного века.
Теософы догадались о потрясающем масштабе космического цикла, в котором наш мир и людская раса представлены преходящими эпизодами. Они намекали на странные пережитки минувшего в таких выражениях, от каких стыла бы кровь в жилах, не облекай они их в угодливую личину оптимизма. Но не теософы явили мне то краткое видение запретных эонов, от которого меня пробирает холод, когда я о нем думаю, и охватывает безумие, когда оно является мне во снах. Это видение, подобно всем открытиям страшной истины, возникло вследствие случайного соединения не связанных меж собою вещей – в данном случае заметки в старой газете и записей почившего профессора. Я надеюсь, что никто другой не свяжет их воедино; и, разумеется, покуда я жив, сознательно я не послужу звеном сей безобразной цепи. Полагаю, что профессор также намеревался хранить молчание касательно известной ему части и что он уничтожил бы свои записи, не настигни его внезапная гибель.
Мое знакомство с этим делом началось зимой 1926/27 года, со смертью моего двоюродного деда Джорджа Гэммелла Эйнджелла, почетного профессора семитских языков Брауновского университета в Провиденсе, Род-Айленд. Профессор Эйнджелл был широко известен как специалист по древним письменам, и к нему нередко обращались руководители ведущих музеев; посему многие в силах припомнить его кончину в возрасте девяноста двух лет. В местном же масштабе интерес был усилен неясными обстоятельствами его смерти. Профессора хватил удар, когда он возвращался на пароходе из Ньюпорта; по словам свидетелей, он упал внезапно после того, как его толкнул негр, с виду моряк, вышедший из убогого темного двора, какие стояли на обрывистом склоне, по которому пролегал короткий путь от набережной к дому покойного на Уильямс-стрит. Врачи не смогли обнаружить никаких явных нарушений, но после недоуменных споров пришли к выводу, что причиной гибели послужило некое поражение сердца, вызванное резвым восхождением на холм, который оказался слишком крутым для столь пожилого мужчины. Тогда я не увидел причин возражать против этого заключения, но в последнее время я склонен в нем сомневаться – и даже более чем.
Как наследнику и исполнителю завещания своего двоюродного деда, поскольку он умер бездетным вдовцом, мне надлежало просмотреть его бумаги с некоторой тщательностью; и с этой целью я перевез все его дела и ящики в свою бостонскую квартиру. Многие из материалов, которые я выявил, позднее будут опубликованы Американским археологическим обществом, но один из ящиков я счел чрезвычайно загадочным и питал к нему слишком сильное отвращение, чтобы показывать его другим. Он был заперт, и я не находил ключа, пока не придумал осмотреть личную связку профессора, которую он всегда носил в кармане. Затем мне в самом деле удалось его открыть, но когда я это проделал, то словно столкнулся с более могучей и прочной преградой. Ибо что могли означать причудливый глиняный барельеф, бессвязные записи да газетные вырезки, которые я там обнаружил? Неужто мой дед в поздние свои годы оказался доверчив к самым несостоятельным выдумкам? Я положил отыскать того чудака-скульптора, кто был ответственен за явное нарушение душевного спокойствия старика.

Барельеф являл собою неотесанный прямоугольник менее дюйма толщиной и площадью примерно пять на шесть дюймов; происхождение он имел безусловно современное. Композиция его, однако, была далека от современности как по духу, так и по замыслу, ибо пусть чудачества кубизма и футуризма многочисленны и буйны, в них нечасто воспроизводится та таинственная правильность, какая скрывается в доисторическом письме. А в этой композиции письмена, очевидно, составляли некую важную часть; пусть моя память, несмотря на подробное знакомство с бумагами и собраниями деда, не помогла ни распознать этот конкретный образец, ни даже обнаружить намеков на хотя бы отдаленную его принадлежность.
Над этими отчетливыми иероглифами располагалась фигура явно художественного творения, пусть импрессионистское исполнение не позволяло составить твердого мнения о ее природе. Очевидно, это было некое чудовище – либо олицетворяющий его символ, – чья форма могла служить порождением лишь больной фантазии. Если я скажу, что в моем несколько затейливом воображении одновременно блеснули образы осьминога, дракона и карикатуры на человека, то это будет несправедливо относительно самого духа этой твари. Мясистая голова с щупальцами венчала гротескное чешуйчатое тело с недоразвитыми крыльями, но особенно ошеломлял и ввергал в страх именно общий вид существа. Позади фигуры смутно угадывался фон циклопической архитектуры.
Записи, сопровождавшие эту диковину наряду со стопкой вырезок из прессы, были сделаны старческой рукой профессора Эйнджелла и ничуть не претендовали на какую-либо художественность. Документ, представлявшийся здесь основным, был озаглавлен как «КУЛЬТ КТУЛХУ», буквами, старательно выведенными, дабы избежать ошибочного прочтения неслыханного слова. Рукопись состояла из двух разделов, первый из которых носил заголовок «1925 г. Сон и снотворчество Г. Э. Уилкокса, Томас-стрит, 7, Провиденс, Род-Айленд», а второй – «Рассказ инспектора Джона Р. Леграсса, Бьенвиль-стрит, 121, Новый Орлеан, Луизиана, на собр-и А. А. О., 1908 г. Заметки. + Отч. проф. Уэбба». Остальные рукописные листы содержали лишь краткие заметки, в одной части которых излагались странные сны различных людей, в другой приводились цитаты из книг и журналов по теософии (в частности, «Атлантида и пропавшая Лемурия» У. Скотт-Эллиота), а прочие состояли из комментариев о существующих издавна тайных обществах и закрытых культах со ссылками на отрывки из таких источников в области мифологии и антропологии, как «Золотая ветвь» Фрейзера и «Ведьмовской культ в Западной Европе» мисс Маррей. Газетные вырезки были посвящены в основном необычайным психическим болезням и вспышкам группового маниакального расстройства весной 1925 года.
Первая половина основной рукописи повествовала весьма поразительную историю. Из нее следует, что 1 марта 1925 года худощавый смуглый молодой человек невротического и возбужденного вида обратился к профессору Эйнджеллу, принеся замечательный глиняный барельеф, который еще был свеж и избыточно влажен. На карточке юноши стояло имя Генри Энтони Уилкокса, и мой дед узнал в нем младшего сына превосходной, слегка знакомой ему семьи, который изучал скульптуру в Художественной школе Род-Айленда и жил сам в здании Флёр-де-Лис близ этого заведения. Не по годам развитый Уилкокс прослыл гением, пусть весьма эксцентричным, и с детства будоражил внимание странными историями и небывалыми снами, которые имел привычку пересказывать. Он называл себя «психически гиперчувствительным», однако степенные жители старинного торгового города отмахивались от него, полагая попросту чудаком. Он скудно общался с окружающими и мало-помалу выпал из поля зрения общества, а теперь был известен лишь небольшой группе эстетов из других городов. Даже Клуб искусств Провиденса, стремясь соблюсти свою приверженность к консерватизму, счел его довольно безнадежным.
Нанеся визит профессору, как следовало из рукописи, скульптор внезапно попросил хозяина применить свои археологические знания в определении иероглифов на барельефе. Он говорил в отрешенной, высокопарной манере, наводя на мысль о притворстве и отвращая от сочувствия, посему мой дед ответил с некоторой резкостью, ибо очевидная свежесть таблички подразумевала ее родство с чем угодно, только не с археологией. Возражение юного Уилкокса, произведшее на моего деда достаточно глубокое впечатление, чтобы он запомнил и записал его дословно, было довольно поэтического толка, какой, вероятно, соответствовал всему их разговору и какой я впоследствии нашел весьма характерным для скульптора. Он ответил: «Она нова, истинно, ибо я изготовил ее сегодня ночью во сне о дивных городах; и сны эти – старше угрюмого Тира, созерцательного Сфинкса и опоясанного садами Вавилона».
Тогда он и завел бессвязную историю, которая неожиданно пробудила в моем деде спящее воспоминание и вызвала у него пылкий интерес. Накануне ночью прошло мелкое землетрясение, самое ощутимое, что случалось в Новой Англии за несколько лет; и это значительно затронуло воображение Уил кокса. Отойдя к отдыху, он увидел невероятный сон о великих циклопических городах из титановых блоков и вздымающихся до небес монолитов, которые истекали зеленой слизью и зловеще источали подспудный ужас. Стены и колонны были покрыты иероглифами, и из какой-то неопределенной точки внизу донесся голос, который голосом на самом деле не был; хаотическое ощущение, которое лишь воображению было посильно преобразовать в звук, но которое он попытался передать через почти невоспроизводимую мешанину букв: «Ктулху фхтагн».
Эта словесная мешанина выявилась ключом к воспоминанию, которое взволновало и обеспокоило профессора Эйнджелла. Он принялся расспрашивать скульптора с ученой тщательностью и с почти лихорадочным пылом занялся барельефом, над которым юноша, сам того не сознавая, трудился, продрогнув в одной только ночной рубашке, когда к нему подкралось обескураживающее пробуждение. Как отмечал впоследствии Уилкокс, мой дед сетовал на свою старость, поскольку не сумел распознавать иероглифы и рисунки достаточно споро. Многие из его вопросов представлялись посетителю совершенно неуместными, особенно те, которые пытались связать иероглифы со странными культами и обществами; и Уилкокс не мог понять неоднократных обетов сохранить тайну в обмен на признание своего участия в какой-либо распространенной мистической или языческой братии. Когда же профессор Эйнджелл пришел к убеждению, что скульптор вправду не ведал ни о каких культах и системах тайных знаний, он начал осаждать своего посетителя требованиями будущих отчетов о его снах. Это стало приносить регулярные плоды, потому как за первым опросом в рукописи следовали сведения о ежедневных посещениях, в которых юноша описывал поразительные обрывки ночных образов, неизменно исполненных жутких циклопических пейзажей, где темнели скользкие камни, а подземный голос, или сознание, неустанно выкрикивал то, что оказывало загадочное воздействие на чувства, но не отвечало ни одному иному определению, кроме как совершенной бессмыслицы. Два звука, что повторялись особенно часто, можно передать в буквенном виде, как «Ктулху» и «Р’льех».
23 марта, продолжала рукопись, Уилкокс не явился; расспросы в его квартире показали, что юноша впал в какую-то неясную лихорадку и был переведен домой к родным на Уотерман-стрит. Ночью он кричал, разбудив нескольких художников в здании, а с тех пор лишь чередовал состояние беспамятства и бреда. Мой дед сразу же телефонировал его семье и с того времени пристально следил за его случаем, часто звонил в кабинет доктора Тоби на Тайер-стрит, который, как он выведал, лечил Уилкокса. Лихорадочное сознание юноши, судя по всему, обращалось к невиданным вещам, говоря о которых доктор то и дело содрогался. Вещи эти включали не только повторения снившегося прежде, но и неистово касались гигантского существа «в мили высотой», которое неуклюже переваливалось при ходьбе. Он ни разу не описывал этот объект подробно, но обрывки исступленных слов, которые повторял доктор Тоби, уверили профессора в том, что это было нечто тождественное безымянному чудовищу, которое юноша пытался изобразить в своем сновидческом изваянии. Упоминание сего объекта, добавил доктор, неуклонно предшествовало погружению юноши в длительный сон. Температура его, что довольно удивительно, не слишком превышала нормальную, но в целом его состояние предполагало скорее наличие подлинной лихорадки, нежели умственного расстройства.
2 апреля, около трех часов дня, все признаки болезни Уилкокса внезапно исчезли. Он сел в постели, с изумлением обнаружив, что находится у себя дома, и совершенно не помня ничего из случившегося во сне или наяву с ночи 22 марта. Врач признал его здоровым, и спустя три дня юноша вернулся в свою квартиру, однако профессору Эйнджеллу он больше ничем не мог принести пользу. Все его странные сны бесследно исчезли с выздоровлением, и мой дед спустя неделю бессмысленных и несущественных отчетов о вполне обыденных видениях перестал вести записи его ночных измышлений.
На этом первая часть рукописи оканчивалась, однако примечания к некоторым из разрозненных заметок предоставили мне немало пищи для ума – и столь немало, что лишь завзятый скептицизм, сформировавший мою философию, объяснял мое неизбывное недоверие к художнику. В указанных заметках описывались сны разных людей, явившиеся в тот же период, когда наносил свои странные визиты юный Уилкокс. Мой дед, похоже, быстро навел непомерно обширные справки среди почти всех друзей, которых мог опросить беззастенчиво, собрав с них отчеты об их снах и датах, в которые им за последнее время являлись примечательные видения. Отношение к его просьбе, судя по всему, осталось неоднозначным; и все же он получил, несомненно, больше откликов, нежели мог обработать без секретаря. Изначальной переписки не сохранилось, однако его заметки являли собою обстоятельный и наглядный их очерк. Рядовые представители общества и предпринимательства – традиционная «соль земли» Новой Англии – дали почти совершенно отрицательный итог, хотя местами отмечались отдельные случаи тревожных, но бесформенных ночных впечатлений, обязательно между 23 марта и 2 апреля, то есть в период помрачения юного Уил кокса. Ученый люд оказался менее им подвержен, хотя в четырех случаях приводились зыбкие описания, наводящие на мысли о беглых видениях странных пейзажей, а еще в одном был упомянут страх перед чем-то неправильным.
Соответствующие отчеты пришли от художников и поэтов, и я понимаю, что, если б они сумели сопоставить свои записи, это вселило бы в них смятение. Как бы то ни было, за отсутствием изначальных писем я отчасти подозревал, что составитель либо задавал наводящие вопросы, либо переправил ответы, дабы удостоверить то, что подспудно определил в них найти. Вот почему я по-прежнему ощущал, что Уилкокс, неким образом осведомленный о старых сведениях, коими обладал мой дед, обманывал пожилого ученого. Эти отклики от эстетов рассказывали тревожную историю. С 28 февраля по 2 апреля значительная их часть видела во сне весьма чудны́е вещи, и буйство сновидений неизмеримо усилилось в период помрачения скульптора. Свыше четверти тех, кто не сообщил ни о чем, рассказали о сценах и полузвуках, сходных с теми, что описывал Уилкокс, а некоторые из грезящих сознались в остром страхе перед исполинским безымянным существом, которое явилось им под конец. Один случай, который особенно выделен в заметках, оказался весьма печальным. Субъект, бывший широко известным архитектором, склонным к теософии и оккультизму, отчаянно лишился рассудка в дату, когда у юного Уилкокса случился приступ, и скончался спустя несколько месяцев беспрестанных криков, которыми требовал спасения от некоего беглого обитателя ада. Если бы мой дед отметил имена в описании этих случаев, а не только их число, я бы попытался раздобыть какие-либо подтверждения и самостоятельно заняться расследованием, однако сумел отследить лишь немногие из случаев. Все они, как выяснилось, всецело соответствовали заметкам. Я не раз задавался мыслью, все ли из опрошенных профессором ощущали себя столь же озадаченными, как эта их доля. И благо что объяснение никоим образом их не настигнет.
Вырезки из прессы, как я уже упомянул, касались случаев помешательств, маний и странностей в указанный период. Профессор Эйнджелл, очевидно, нанимал контору для их вырезания, ибо число выдержек было огромным, а источники рассеяны по всему миру. Вот ночное самоубийство в Лондоне, где одинокий житель выпал во сне из окна с потрясающим криком. Вот и бессвязное письмо редактору газеты в Южной Африке, в котором фанатик делает выводы о мрачном будущем из явившихся ему видений. В донесении из Калифорнии рассказывалось о колонии теософов, разом обрядившихся в белые одежды для некоего «славного свершения», которое никак не наступало, тогда как выкладки из Индии осторожно сообщали о серьезных волнениях среди коренного населения, наблюдавшихся под конец марта. На Гаити участились оргии вудуистов, а африканские представительства докладывали о «зловещих бормотаниях». Американские военные на Филиппинах отмечали беспокойство в отдельных племенах примерно в это же время, а нью-йоркские полицейские подверглись нападкам истеричных левантийцев в ночь с 22 на 23 марта. Полнился дикими слухами и легендами и запад Ирландии, а художник-фантаст по имени Арду-а-Бонно вывесил на Парижском весеннем салоне 1926 года кощунственный «Сновидческий пейзаж». Зарегистрированные волнения в психиатрических больницах были столь многочисленны, что медицинское братство лишь чудом не заметило никаких странных параллелей и не сделало удивительных заключений. Все вместе составляло целую кипу любопытных вырезок; и на сегодняшний день я едва могу представить себе тот бездушный рационализм, с коим я их оставил. Но тогда я сохранял убеждение, что юный Уилкокс был осведомлен о более ранних данных, упомянутых профессором.

II. История инспектора Леграсса

Более ранние обстоятельства, благодаря которым сон скульптора и его барельеф возымели такое значение для моего деда, составляли тему второй половины его длинной рукописи. По всей вероятности, профессору Эйнджеллу уже доводилось видеть дьявольские очертания безымянного чудовища, размышлять над неведомыми иероглифами и слышать зловещие слоги, которые возможно передать лишь как «Ктулху»; все это соединялось столь волнующей и ужасающей связью, а потому неудивительно, что он решил преследовать юного Уилкокса расспросами и истребованием сведений.
Прежнее знакомство случилось в 1908 году, за семнадцать лет до этого, когда Американское археологическое общество проводило свое ежегодное собрание в Сент-Луисе. Профессор Эйнджелл, как подобало человеку его авторитета и достоинств, принимал значительное участие во всех обсуждениях и был одним из первых, к кому обращались несколькие посторонние посетители, использовавшие созыв как возможность предложить свои вопросы и проблемы для экспертного решения.
Возглавлял этих посетителей, на короткое время завладев интересом всего собрания, обычный с виду мужчина средних лет, проделавший путь из Нового Орлеана, дабы получить особые сведения, недоступные в местных источниках. Его звали Джон Реймонд Леграсс, по роду занятий он был инспектором полиции. С собой он принес причину своего визита – гротескную, отвратительную и, очевидно, весьма древнюю каменную статуэтку, происхождение которой не сумел определить. Не следует полагать, что инспектор Леграсс питал хоть малейший интерес к археологии. Напротив, его тяга к просвещению обусловливалась исключительно профессиональными соображениями. Статуэтка, идол, фетиш – чем бы оно ни было – был захвачен несколькими месяцами ранее на лесистых болотах к югу от Нового Орлеана во время налета на предполагаемое сборище вудуистов; связанные с ним обряды были столь своеобычны и гнусны, что полиция не могла не понять, что наткнулась на темный культ, совершенно ей неизвестный и бесконечно более дьявольский, чем даже мрачнейшие из африканских кружков вудуистов. О его истоках не удалось выяснить ничего, помимо сумбурных и неправдоподобных историй, вытянутых из плененных его членов; это и объясняет рвение полиции к каким-либо древним знаниям, которые могли бы помочь им определить пугающий символ и через него отследить культ до самого первоисточника.
Инспектор Леграсс оказался едва ли готов к сенсации, какую произвела его находка. Одного только вида существа хватило, чтобы привести собравшихся ученых мужей в состояние напряженного возбуждения, и они, не теряя времени, сгрудились вокруг инспектора, чтобы узреть миниатюрную фигурку, чья крайняя странность и дух подлинно глубокой старины решительно порождали мысли о неизученном архаичном изобилии. Этот страшный предмет не относился ни к одной из признанных школ скульптуры, однако на тусклой зеленоватой поверхности неопределимого камня отражались сотни и даже тысячи лет.
Фигурка, которую наконец стали передавать из рук в руки для более близкого и тщательного изучения, достигала семи-восьми дюймов в высоту и была выполнена с тонким художественным мастерством. Она изображала чудовище, чьи очертания смутно напоминали антропоидные, но с осьминожьей головой, лицо было с множеством щупалец, тело – чешуйчатым и упругим, на передних и задних ногах – поразительные когти, а сзади – длинные узкие крылья. Существо, казавшееся преисполненным страшной и неестественной губительности, обладало некоторой тучностью и злостно восседало на прямоугольном блоке или пьедестале, покрытом неразборчивыми символами. Кончики крыльев касались края блока за его спиной, а центр занимало седалище, тогда как длинные кривые когти на согнутых задних ногах цеплялись за передний край и протягивались на четверть высоты пьедестала. Голова моллюска склонялась вперед, так что концы лицевых щупалец задевали сверху огромные передние лапы, которые обхватывали его приподнятые колени. С виду оно представлялось ненормально живым и неуловимо вселяло еще больший страх оттого, что его источник был совершенно неизвестен. Величина и неисчислимость потрясающего возраста статуэтки не оставляла сомнений, и все же в ней не прослеживалось ни единой связи с каким-либо известным видом искусства, который относился бы к юности людской цивилизации, да и любого иного времени. Сам материал, совершенно обособленный, служил загадкой, ибо жирный зеленовато-черный камень с золотыми или радужными крапинками и бороздками не походил ни на что, известное геологии или минералогии. Равно озадачивали буквы вдоль основания: ни один из присутствующих членов общества – а здесь собралась половина мировых экспертов в области – не сумел составить ни малейшего мнения даже о самом отдаленном их лингвистическом родстве. Подобно самому этому предмету и материалу, буквы относились к чему-то ужасно далекому и отстраненному от человечества, каким мы его знаем, и наводили на пугающее предположение о старинных и неохваченных циклах жизни, с которыми наши мирские понятия не имеют никакой связи.
И все же, когда члены общества поочередно покачали головами и признали поражение перед задачей инспектора, один из собравшихся заподозрил некое удивительное знакомство с чудовищной формой и письмом и с некоторой робостью поведал о том странном пустяке, что было ему известно. Этим человеком оказался ныне покойный Уильям Ченнинг Уэбб, профессор антропологии Принстонского университета и небезызвестный исследователь. Сорока восемью годами ранее профессор Уэбб привлекался к экспедиции в Гренландию и Исландию, целью которой был поиск неких рунических надписей, которые так и не удалось раскопать; в тот период на высоком побережье Западной Гренландии он на ткнулся на живущее особняком выродившееся племя или культ эскимосов, чья религия, являвшая собой любопытную форму дьяволопоклонничества, повергла его в леденящий страх своей нарочитой кровожадностью и омерзительностью. Прочие эскимосы мало знали об их вере и упоминали о ней лишь с содроганием, отмечая, что она пришла из ужасающе древних эпох задолго до того, как был сотворен сам мир. Помимо безымянных обрядов и человеческих жертвоприношений, здесь передавались между поколениями дикие ритуалы, обращенные к старшему верховному дьяволу, которого звали «торнасук»; точную фонетическую запись этого слова профессор Уэбб сделал у пожилого «ангекока», или жреца-колдуна, выразив звуки латинскими буквами, насколько сумел. Но теперь же первостепенное значение возымел фетиш, что почитали в этом культе и вокруг коего танцевали, когда над ледяными утесами взмыло полярное сияние. Этот фетиш, утверждал профессор, имел вид очень грубо выполненного каменного барельефа, содержащего безобразную картину и некие загадочные письмена. И насколько он мог судить, в нем проявлялось некое сходство со всеми существенными чертами звериного существа, которое лежало ныне перед собравшимися.
Эти сведения, встреченные членами общества с тревогой и изумлением, оказались вдвойне потрясающими для инспектора Леграсса, и он тотчас принялся осыпать своего докладчика вопросами. Поскольку у него были с собою данные об обрядовых песнях болотных культистов, которых арестовали его люди, инспектор взмолился, обратившись к профессору, чтобы тот вспомнил, насколько мог, звуки, записанные среди эскимосских дьяволопоклонников. За сим последовали обстоятельное сравнение подробностей и минута воистину благоговейной тишины, когда и сыщик, и ученый согласились в действительном тождестве фразы, принятой в обоих адских обрядах, разделенных столь великими расстояниями. Выяснилось, что эскимосские колдуны и жрецы с луизианских болот распевали перед своими родственными идолами нечто весьма похожее на это (промежутки между словами предположены по традиционным паузам в пении):

Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн!

Леграсс имел небольшое преимущество над профессором Уэббом, поскольку некоторые из пленных метисов заявили, что старшие священники раскрыли им, что значат эти слова. Фраза, как было указано, выражала нечто вроде:

В своем доме в Р’льехе мертвый Ктулху спит и видит сны.

Тогда, в ответ на всеобщее и убедительное требование, инспектор Леграсс изложил, как мог полно, свою историю знакомства с болотными служителями, поведав историю, которой, как я вижу, мой дед придавал существенное значение. История эта воплощала дичайшие из чаяний мифотворцев и теософов и обнажала поразительную степень космического воображения среди таких полукровок и парий, у каких ожидать хотя бы его наличия можно было менее всего.
1 ноября 1907 года в полицию Нового Орлеана поступили отчаянные вызовы с болот и лагун на юге. Тамошние поселенцы, преимущественно примитивные, но добродушные потомки людей Лафита, оказались во власти крайнего ужаса, настигшего их в ночи. Дело было в вуду, несомненно, но вуду более ужасного толка, нежели им доводилось встречать; некоторые из их женщин и детей исчезли с той поры, как зловещий тамтам стал беспрерывно стучать в дали черных дремучих лесов, куда никто из местных не отваживался ступать. Оттуда слышали истошные крики и душераздирающие вопли, леденящее душу пение и пляшущие языки дьявольского пламени; всего этого, добавил перепуганный уведомитель, люди более не могли выносить.
Итак, отряд из двадцати полицейских, вместившихся в два экипажа и автомобиль, двинулся в путь поздним вечером, взяв с собою дрожащего поселенца в роли проводника. Когда дорога стала непроходимой, они спешились и еще несколько миль пробирались в тишине через жуткие кипарисовые леса, где никогда не рассветал день. Их окружали уродливые корни и зловредные висячие силки испанского мха, а попадавшиеся время от времени груды сырых камней или обломки гниющих стен своим ощущением мрачного присутствия усиливали гнетущее чувство, создаваемое совокупно всеми деформированными деревьями и грибковыми островками. Наконец показалось поселение, это была жалкая кучка хижин, и жители в истерике повыбегали, чтобы обступить наряд с качающимися фонарями. Приглушенный стук тамтамов был слабо слышен далеко впереди, а ветер, сменяя направление, приносил крики, что раздавались через длительные промежутки, и от них стыла в жилах кровь. Красноватое свечение также, казалось, сочилось сквозь бледный подлесок за бесконечными аллеями ночной чащи. Не желая вновь остаться в одиночестве, каждый из перепуганных поселенцев наотрез отказался хоть на дюйм приближаться к месту нечестивого поклонения, ввиду чего инспектору Леграссу и его девятнадцати коллегам оставалось без проводников нырнуть в черные аркады ужаса, куда ни один из них прежде не ступал.
Местность, куда вошла полиция, традиционно пользовалась дурной славой и, по существу, была не изучена и нехожена белыми людьми. Ходили легенды о потайном озере, которого не видел никто из смертных и где обитал громадный бесформенный белый полип со светящимися глазами; а еще поселенцы шептались о дьяволах с крыльями, как у летучих мышей, что вылетали из подземных пещер и вели свои полуночные служения. Они говорили, что это происходило еще до д’Ибервиля, до Ла Саля, до индейцев и даже до благодатных зверей и птиц этих лесов. Это был сущий кошмар, и увидеть его было равносильно тому, что умереть. Но оно навевало сны, и людям этого было довольно, чтобы держаться подальше. Настоящая оргия вуду велась в действительности на самой окраине этой презренной области, но даже окраина была достаточно отвратительна; возможно, поэтому само место служения испугало поселенцев сильнее поразительных звуков и происшествий.
Только поэт или сумасшедший сумел бы оценить по достоинству звуки, которые слышали люди Леграсса, пока пробирались сквозь черную трясину навстречу красному сиянию и приглушенному стуку тамтамов. Бывают звуковые характеристики, свой ственные людям, а бывают – свойственные зверям, и ужасно слышать, как один источник переливается в другой. Животная ярость и оргиастическая разнузданность взвились до демонических высот, завывая и вопя в экстазе, что рвался наружу и разлетался эхом по ночному лесу, точно буря, несущая заразу из адских бездн. Временами беспорядочные завывания прекращались, и то, что представлялось слаженным хором хриплых голосов, разражалось напевом той гадкой обрядовой фразы:

Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн!

Вскоре, добравшись до места, где поредели деревья, полицейские вдруг увидели само зрелище. Четверо из них пошатнулись, один потерял сознание, а двое сотряслись в неистовом крике, который, на счастье, был заглушен бешеной какофонией оргии. Леграсс плеснул болотной водой в лицо павшему без чувств, пока все стояли и дрожали, почти войдя в гипноз от ужаса.
На естественной прогалине посреди болот располагался поросший травой остров площадью примерно в акр; здесь не росло деревьев и было относительно сухо. На нем скакала и извивалась неописуемая орда до того ненормальных представителей человечества, что изобразить их сумел бы лишь Сайм или Ангарола. Безо всякой одежды, это гибридное отродье вопило, ревело и корчи лось вокруг чудовищного кольцеобразного костра, в центре которого, виднеясь в редких разрывах пламенной завесы, стоял великий гранитный монолит порядка восьми футов в высоту, а на его верхушке, несоразмерная в своей миниатюрности, покоилась зловредная резная статуэтка. На виселицах, широко расставленных через равные промежутки вокруг опоясанного пламенем монолита, головой вниз висели причудливо обезображенные тела беспомощных поселенцев, что пропали ранее. Внутри же этого круга скакало и голосило кольцо служителей, двигаясь своим множеством слева направо в нескончаемой вакханалии между телами и огнем.
Быть может, лишь игра воображения и отголоски звуков побудили одного мужчину, впечатлительного испанца, представить, будто он слышит антифонные ответы на обряд из какой-то далекой неосвещенной точки в глубине леса древних ужасов и легенд. Этого мужчину, его звали Джозеф Д. Гальвес, я позднее встретил и опросил; выяснилось, что он крайне впечатлителен. И вправду он дошел до того, что намекнул на слабое хлопанье крупных крыльев, блеск горящих глаз и гороподобную белую громаду за самыми дальними из деревьев, но я полагаю, он просто чрезмерно наслушался местных суеверий.
Однако смятение обомлевших полицейских выявилось сравнительно недолгим. Долг стоял у них превыше всего, и хотя толпа включала около сотни пляшущих метисов, полиция, положившись на свое огнестрельное оружие, решительно бросилась в гущу тошнотворного собрания. Возникший в следующие пять минут гам и хаос не поддается описанию. Последовали яростные удары, выстрелы, метания прочь; но в итоге Леграсс сумел насчитать сорок семь строптивых пленников, которых он заставил спешно одеться и выстроиться в линию между двумя рядами полицейских. Пятеро служителей пали замертво, а двоих, получивших тяжелые ранения, унесли на смастеренных наспех носилках их плененные товарищи. Изваяние с монолита Леграсс, конечно, осторожно снял и забрал с собой.
После напряженного и утомительного перехода осмотр в участке показал, что все заключенные оказались людьми самого низкого происхождения, смешанной крови и нарушенной психики. Большинство были моряки, а горстка негров и мулатов – в основном выходцев из Вест-Индии и португальцев с Бравы, что среди островов Кабо-Верде, – придавала вудуизму разнородный окрас. Но прежде чем были заданы многочисленные вопросы, стало очевидно, что здесь причастно нечто куда более глубокое и древнее, чем лишь негритянский фетишизм. Какими бы выродившимися и невежественными ни были эти существа, они с удивительной слаженностью придерживались основополагающей мысли своей отталкивающей веры.
Они заявили, что поклонялись Великим Древним, которые жили за многие эпохи до человека и явились на молодую планету с небес. Теперь этих Древних не стало, они ушли в глубь земли и под толщу морей, однако их мертвые тела поведали свои тайны первым людям, придя в их сны, и эти люди основали культ, который никогда не затухал. Этот самый культ, скрытый в далеких пустошах и мрачных краях по всему свету, сказали пленники, был всегда и всегда будет – до тех пор, пока великий жрец Ктулху не поднимется из своего темного дома в могучем городе Р’льехе под водой, дабы вновь вершить свою власть над землей. Однажды, когда звезды соблаговолят, он издаст зов, и его тайные приспешники будут готовы его освободить.
А до тех пор более говорить ничего было нельзя. Некоторые тайны даже под пытками оказалось не выведать. Человечество было отнюдь не одиноко, и на земле существовали иные сознательные создания, ибо из тьмы выходили образы, чтобы явиться к немногим из тех, в ком сильна вера. Но эти образы – не Великие Древние. Ни один человек никогда не видел Древних. Резной идол отождествлял великого Ктулху, но никто не мог утверждать, выглядели ли и другие в точности, как он. Никто ныне не мог прочесть старые письмена, зато из уст в уста передавались слова. Ритуальное песнопение не причислялось к загадкам – о тех никогда не говорили вслух, а лишь шептались. Напев означал только: «В своем доме в Р’льехе мертвый Ктулху спит и видит сны».
Всего двое из заключенных были признаны достаточно вменяемыми, чтобы отправиться на виселицу, а остальных поместили в различные учреждения. Каждый отрицал свое участие в обрядовых убийствах и утверждал, что они были совершены Чернокрылыми, которые явились к ним из незапамятного сборного места в дремучих лесах. Но связного отчета об этих таинственных союзниках получить не удалось. То, что полиция сумела вытащить, большей частью поведал чрезвычайно старый метис по имени Кастро, который утверждал, что плавал в дивные порты и говорил с бессмертными предводителями культа в горах Китая.
Старик Кастро вспомнил обрывки ужасной легенды, пред которой меркли домыслы теософов, а человечество и сам наш мир казались совсем юными и преходящими. Прежде многие эоны землей правили Твари, которые строили свои великие города. Их останки, поведал Кастро неугасимый китаец, еще можно найти в виде циклопических камней на островах в Тихом океане. Они все вымерли за безмерные временны́е эпохи до возникновения человека, но существовали знания, которыми Их можно оживить, когда звезды снова займут нужное положение в цикле вечности. Ибо Они сами пришли со звезд и принесли с собой свои изображения.

Эти Великие Древние, продолжил Кастро, вовсе не состояли из плоти и крови. У них была своя форма – и разве сей идол со звезд этого не доказывает? – но состояла она не из материи. Когда звезды придут в нужное положение, Они смогут перемещаться сквозь небеса, проходя из одного мира в другой; но когда звезды встали иначе, Они не смогли жить. И хотя Они более не живы, Они никогда не смогут истинно погибнуть. Они лежали в своих каменных домах в великом городе Р’льехе, хранимые заклинаниями могучего Ктулху, дабы в славе воскреснуть, когда звезды и земля снова будут готовы для Них. Но в тот час некая внешняя сила должна будет прислужить, чтоб вызволить Их тела. Заклинания, что хранят Их нерушимыми, также не дозволяют Им сделать начальный шаг, и Они могут лишь лежать, бодрствуя, во тьме и мыслить, пока мимо проносятся неисчислимые миллионы лет. Они знают обо всем, что происходило во вселенной, и общаются, передавая мысли. Даже теперь Они говорят в своих гробницах. Когда спустя бесконечность хаоса явились первые люди, Великие Древние заговорили с самыми чувствительными из них, придав форму их снам, ибо лишь так Их язык мог достичь плотского сознания млекопитающих.
Тогда, прошептал Кастро, эти первые люди основали культ вокруг малых идолов, что показали им Великие, – идолов, принесенных в мглистые эры с темных звезд. И этот культ никогда не исчезнет, пока звезды не встанут вновь, дабы тайные жрецы вызволили великого Ктулху из Его гробницы, чтоб возродить своих подданных и продолжить правление на земле. Час этот будет просто узнать, ибо тогда все люди станут подобны Великим Древним – станут свободными и дикими, за гранью добра и зла, отринув законы и нравы, станут вопить, убивать и счастливо блаженствовать. За сим вызволенные Древние научат их по-новому вопить, убивать и блаженствовать, и всю землю охватит огонь, и грянут всесожжение, экстаз и свобода. До тех же пор культ, посредством подобающих обрядов, должен хранить память о тех старинных средствах и перелагать пророчества об их возвращении.
В стародавние времена избранные говорили с захороненными Древними во снах, но затем что-то произошло. Великий каменный город Р’льех, с его монолитами и склепами, ушел под воду, и глубины, начиненные первобытной загадкой, чрез которую невозможно проникнуть самой мысли, оборвали оное призрачное общение. Но память была вечно жива, и верховные жрецы говорили, что город воспрянет снова, когда звезды встанут в верное положение. Тогда из земли выйдут черные ее духи, покрытые плесенью, объятые тенями и полные смутных слухов, уловленных в пещерах под забытым морским дном. Но о них старик Кастро не посмел многого раскрыть. Он спешно осекся, и никакие уговоры и ухищрения не позволили добиться от него большего в этом направлении. О самом размере Древних он тоже загадочно предпочел не упоминать. Что же до культа, то он сказал, что, по его мнению, средина его лежит меж непроходимых пустынь Аравии, где спит Ирем, город колонн, сокрытый и нетронутый. Он не был связан с европейским ведьмовским культом и оставался, в сущности, неизвестен за пределами круга его членов. Ни одна книга не содержала упоминаний о нем, хотя бессмертный китаец и указывал, что двусмысленные намеки присутствовали в «Некрономиконе» безумного араба Абдула аль-Хазреда и посвященные могли читать их по своему разумению, особенно самое спорное из двустиший:

В том, что покойно вечный срок, не всяко жизни нет,
И смерть постигнет смертный рок с теченьем странных лет.

Леграсс, глубоко впечатленный и немало сбитый с толку, тщетно расспрашивал об исторических связях культа. Кастро, очевидно, был искренен, когда сказал, что они всецело овеяны тайной. В Тулейнском университете не сумели пролить свет на сам культ или изображение, посему сыщик обратился к высшему руководству в области, но добился лишь гренландского рассказа профессора Уэбба.
Лихорадочный интерес, который вызвала на собрании история Леграсса, чью подлинность подтверждала статуэтка, отразился в последующей переписке присутствовавших; хотя в официальных публикациях общества об этом упоминалось лишь скудно. Ведь тех, кто привычен сталкиваться с шарлатанством и обманом, первее всего заботит осторожность. Леграсс временно одолжил статуэтку профессору Уэббу, но после смерти последнего она была возвращена инспектору, у которого я сам видел ее не столь давно. Этот предмет воистину ужасен и, без сомнения, родственен сновидческому изваянию юного Уилкокса.
Меня не удивляет, почему моего деда так взволновал рассказ скульптора, ибо каковы мысли должны были возникнуть при знании о том, что выведал о культе Леграсс, и о чувствительном юноше, которому приснились не только фигура и точные иероглифы с образа, найденного на болотах, и с таблички гренландского дьявола, но и – обнаружил во сне! – точные слова формулы, что произносили как эскимосские дьяволопоклонники, так и луизианские полукровки? Профессор Эйнджелл, совершенно естественно, начал немедленное расследование, и с предельной обстоятельностью, пусть я втайне и подозревал, что юный Уилкокс каким-либо косвенным образом слышал о культе и выдумывал сны, дабы усилить и продолжить озадаченность моего деда. Пересказы снов и вырезки, собранные профессором, конечно, были убедительны, однако рационализм моего ума и причудливость всего предмета привели меня к тем заключениям, кои я счел наиболее здравыми. Итак, тщательно изучив рукопись во второй раз и сопоставив теософские и антропологические заметки с повестью Леграсса, я предпринял поездку в Провиденс, чтобы встретиться со скульптором и высказать ему упрек, который считал уместным в ответ на столь дерзкое одурачивание пожилого ученого.
Уилкокс по-прежнему жил один в здании Флёр-де-Лис на Томас-стрит – безобразной викторианской подделке под бретонскую архитектуру семнадцатого века, красующейся своим оштукатуренным фасадом среди милых колониальных домов на старинном холме и в тени прекраснейшего георгианского шпиля в Америке. Я застал его за работой у себя в комнатах и сразу же заключил из разбросанных всюду образцов, что его гений в самом деле подлинен и неоспорим. Когда-нибудь, я верю, он станет известен как один из великих декадентов, ибо он за печатлевал в глине – а однажды отразит и в мраморе – те кошмары и фантазии, какие Артур Макен вызывает в прозе, а Кларк Эштон Смит проявляет в стихах и живописи.
Темноволосый, щуплый и неопрятный на вид, он томно повернулся на мой стук и спросил, не вставая, по какому я делу. Когда я сказал ему, кто я таков, он проявил некий интерес, ведь мой дед возбудил в нем любопытство, изучая его странные сны, но так и не объяснил причин своих исследований. Я не стал расширять его знаний в этом отношении, но попытался с некой хитростью разговорить его. В короткий срок я пришел к убеждению в его полной искренности, поскольку он говорил о снах в манере, не оставлявшей никаких сомнений. Эти сны и их подсознательный след значительно повлияли на его творчество, и он показал мне мрачную статую, чьи очертания почти заставили меня содрогнуться от силы мрачного воздействия. Он не мог припомнить, чтобы видел это существо воочию, кроме как на собственном сновидческом барельефе, но очертания сами бессознательно возникли у него в руках. Это был определенно тот же исполинский образ, о котором он бормотал в бреду. Вскоре стало ясно, что он в самом деле не знал о тайном культе ничего, за исключением того, на что его навели беспрестанные расспросы моего деда; и я снова попытался придумать, как еще он мог разведать об этих удивительных образах.
Он рассказывал о своих снах в странно поэтической манере; позволяя мне с ужасающей четкостью видеть сырой циклопический город из скользкого зеленого камня, где, как чудно он выразился, сама геометрия вся была неверна, и слышать с пугающим предвкушением несмолкающие, наполовину воображаемые призывы из-под земли: «Ктулху фхтагн», «Ктулху фхтагн». Эти слова составляли часть того страшного обряда, который отсылал к сонному бдению мертвого Ктулху в его каменном склепе в Р’льехе, и я ощутил себя глубоко взволнованным вопреки своим рациональным убеждениям. Уилкокс, я уверен, по некой случайности услышал о культе, а потом забыл о нем в обилии его равно необычных книг и образов. Позднее, в силу его крайней впечатлительности, это нашло подсознательное выражение в его снах, в барельефе и в ужасной статуе, которую я теперь наблюдал; посему выходило, что он дурачил моего деда совершенно невинно. Юноша был из тех, кто одновременно слегка жеманен и слегка невоспитан, что я никогда не приемлю, однако признать в нем гениальность и честность я готов вполне. Я простился с ним дружески и пожелал всех успехов, какие только сулят его таланты.
Вопрос культа по-прежнему пленил меня, и порою у меня случались видения личной славы в связи с исследованием его происхождения и связей. Я посещал Новый Орлеан, говорил с Леграссом и другими участниками того налета, видел страшный образ и даже опрашивал тех из заключенных полукровок, кто еще был жив. Старик Кастро, к сожалению, несколько лет назад умер. То, о чем мне тогда поведали в таких красках из первых уст, пусть оно и служило не более чем обстоятельным подтверждением записей моего деда, взволновало меня вновь; и я почувствовал уверенность, что очутился на пути к весьма подлинной, весьма тайной и весьма древней религии, чье открытие превратило бы меня в видного антрополога. Я по-прежнему придерживался безусловного материализма, каковой мне хотелось бы сохранить и поныне, и я с почти необъяснимым упрямством отбросил заметки о снах и вырезки о диковинах, собранные профессором Эйнджеллом.
Что я начал подозревать и в чем ныне, боюсь, убежден, так это в том, что смерть моего деда была вызвана вовсе не естественными причинами. Он упал на узкой улочке, поднимающейся на холм от старинной набережной, кишащей нездешними выродками, после того как его толкнул какой-то негритянский матрос. Я не забыл о помесях и морских исканиях среди культистов Луизианы, поэтому не удивлюсь, если выведаю о тайных средствах и ядовитых иглах, столь же беспощадных и столь же древних, как и известные загадочные обряды и верования. Леграсса и его людей действительно не тронули, однако один моряк из Норвегии, который кое-что видел, мертв. Разве не могли подробные расспросы, что вел мой дед после добычи сведений от скульптора, достигнуть злых ушей? Я полагаю, профессор Эйнджелл погиб потому, что слишком много знал, или потому, что, весьма вероятно, мог узнать. Уйду ли я за ним вслед – еще лишь предстоит увидеть, но и теперь мне известно немало.

III. Безумие с морей

Если бы небеса когда-нибудь возжелали одарить меня благом, то таковым было бы полное устранение последствий той случайности, которая навела мой взгляд на отогнувшийся краешек расстеленного на полке листа. В нем не было ничего особого, что привлекло бы мое внимание, пока я занимался своими повседневными делами, поскольку это был старый номер австралийского журнала «Сидней Буллетин» за 18 апреля 1925 года. Он ускользнул даже от конторы, которая в период ее выхода алчно собирала материалы для исследования моего деда.
Я в значительной степени отказался от изысканий о том, что профессор Эйнджелл называл «культом Ктулху», и пребывал в гостях у своего ученого друга в Патерсоне, Нью-Джерси, хранителя местного музея и видного минералога. Когда я осматривал запасные образцы, грубо расставленные на полках в задней комнате музея, мой взгляд привлекла необычная фотография на старом газетном листе, расстеленном под камнями. Это был упомянутый мною «Сидней Буллетин», поскольку мой друг имел обширные связи во всех мыслимых зарубежных странах; на полутоновом изображении был представлен отвратительный каменный идол, почти неотличимый от того, что Леграсс нашел на болотах.
Нетерпеливо освободив лист от его бесценного содержимого, я осмотрел внимательно заметку и был разочарован, обнаружив, что она имеет лишь умеренную длину. Однако то, что она внушала, представляло необычайное значение для моих угасающих поисков; и я осторожно оторвал ее для немедленных мер. В ней сообщалось следующее:

Найдено таинственное брошенное судно.

«Вигилант» прибыл с неуправляемой новозеландской яхтой на буксире. На борту обнаружены один выживший и один погибший, а также вооружение. История отчаянной морской битвы, приведшей к гибели. Спасенный моряк отказался сообщать подробности странного происшествия. Среди его вещей найден неизвестный идол. Будет проведено расследование.
Грузовое судно «Вигилант» компании «Моррисон», направляясь из Вальпараисо, прибыло сегодня на свой причал в Дарлинг-Харбор, приведя на буксире пораженную и потерявшую управление паровую яхту «Алерт» из Данидина, Нов. Зел., замеченную 12 апреля на 34° 21´ ю. ш., 152° 17´ з. д., с одним выжившим и одним мертвым на борту.
«Вигилант» вышел из Вальпараисо 25 марта и 2 апреля существенно отклонился от своего курса на юг ввиду исключительно сильных штормов и волн-убийц. 12 апреля брошенное судно было замечено, и хотя оно выглядело покинутым, при выходе на борт на нем обнаружился один выживший в полубредовом состоянии и один мужчина, очевидно бывший мертвым более недели. Выживший сжимал в руках жуткого каменного идола неведомого происхождения, примерно в фут высотой. Относительно природы идола представители Сиднейского университета, Королевского общества и музея на Колледж-стрит выразили совершенное недоумение, тогда как выживший заявил, что нашел его в рубке яхты, в непримечательном резном алтаре.
Вернувшись в чувства, мужчина рассказал чрезвычайно удивительную историю о пиратах и убийствах. Его зовут Густаф Йохансен, он образованный норвежец, ранее – второй помощник капитана двухмачтовой шхуны «Эмма» из Окленда, которая отплыла в Кальяо 20 февраля с экипажем из одиннадцати человек. «Эмма», сообщил он, порядочно отклонилась от курса ввиду сильного шторма 1 марта, а 22 марта, на 49° 51´ ю. ш., 128° 34´ з. д., встретила «Алерт» под управлением подозрительного, зловещего вида экипажа, состоящего из канаков и полукровок. Получив неукоснительное требование повернуть назад, кап. Коллинз не подчинился, после чего странный экипаж принялся яростно и без предупреждения стрелять по шхуне из особо тяжелой батареи медных пушек, которой была оборудована яхта. Экипаж «Эммы» дал отпор, по словам выжившего, и хотя шхуна стала тонуть от попаданий ниже ватерлинии, ему удалось подойти к борту противника, перебраться на яхту и вступить в схватку с дикарями на палубе, где пришлось перебить всех, хотя те незначительно превосходили их числом, отличаясь особенно гнусной и безрассудной, пусть и довольно неуклюжей манерой ведения боя.
Трое членов экипажа «Эммы», включая кап. Коллинза и старпома Грина, были убиты, а оставшиеся восьмеро под командованием второго помощника Йохансена продолжили плавание на захваченной яхте по ее изначальному маршруту, дабы узнать, существовала ли какая-либо причина, по которой им велели повернуть назад. На следующий день они увидели небольшой остров и высадились на нем, хотя никто не знал о его существовании в этой области океана; шесть человек затем умерли на берегу, хотя в данной части рассказа Йохансен был необычайно сдержан, отметив лишь, что они провалились в расселину между скал. Позднее, судя по всему, он с еще одним товарищем сели на яхту и попытались править ею, однако попали в шторм 2 апреля. С того времени до самого своего спасения 12-го он мало что помнит, забыв даже, когда умер его товарищ Уильям Брайден. Очевидных причин смерти Брайдена не выявлено, но, вероятно, она наступила вследствие душевного волнения или воздействия чего-либо извне. Из Данидина телеграфировали, что «Алерт» был там общеизвестен благодаря своей торговле на островах и по всему побережью пользовался дурной славой. Владела им примечательная группа полукровок, чьи частые встречи и ночные вылазки в леса возбуждали немалое любопытство; отплыл же он сразу после шторма и землетрясений 1 марта. Наш корреспондент из Окленда сообщает, что «Эмма» и ее экипаж обладали безупречным именем, а Йохансена представили здравым и достойным человеком. Завтра адмиралтейство начнет расследование происшествия, в ходе которого будут приложены все усилия, чтобы побудить Йохансена рассказать о случившемся более открыто, чем доселе.

И на этом все, вкупе с фотографией адского образа; однако у меня в уме зародился целый поток мыслей! Предо мною были новые, бесценные сведения о культе Ктулху и свидетельство того, что он имел неизъяснимые интересы не только на суше, но и на море. Какой мотив побудил этих помесей отослать «Эмму» назад, пока они проплывали мимо со своим отвратительным идолом? Что это был за неизвестный остров, где погибли шестеро членов экипажа «Эммы» и о котором помощник Йохансен соблюдал такую скрытность? Что показало расследование вице-адмиралтейства и что было известно о тлетворном культе в Данидине? Но и самое чудесное из всего – что за глубокая и более чем естественная связь между датами придавала зловещее и теперь уже неоспоримое значение различным обстоятельствам, которые столь тщательно подмечал мой дед?
1 марта – у нас 28 февраля, согласно линии перемены даты, – случились землетрясение и шторм. «Алерт» со своим скверным экипажем резво устремился из Данидина, словно по настойчивому призванию, тогда как в другой части земли поэтам и художникам стал сниться дивный и сырой циклопический город, а молодой скульптор изваял во сне форму грозного Ктулху. 23 марта экипаж «Эммы» высадился на неизвестном острове и оставил там шестерых мертвецов; и в этот день сны чувствительных людей обрели повышенную яркость и померкли в страхе, когда их зловеще преследовало исполинское чудовище, архитектор сошел с ума, а скульптор внезапно впал в бред! А что же было в бурю 2 апреля – день, когда все сны о сыром городе прекратились и Уилкокс вышел невредимым из оков своей удивительной лихорадки? Что значит все это и что значат намеки старика Кастро о погруженных под воду, явившихся со звезд Древних и их грядущем правлении, об их преданном культе и властью над сновидениями? Неужто я качался на грани космических ужасов, которые не в силах вынести человек? Если это так, то эти ужасы, должно быть, воздействуют лишь на сознание, ибо 2 апреля та чудовищная угроза, которая осаждала людские души, исчезла.
В тот вечер, проведя день за спешной телеграфией и приготовлениями, я простился с приютившим меня другом и сел на поезд до Сан-Франциско. Менее чем через месяц я уже был в Данидине, где, однако, обнаружил, что о странных членах культа, посещавших старые портовые таверны, сведений имелось весьма мало. Отребье на набережной оказалось слишком заурядным, чтобы о нем упоминать, хотя и ходила смутная молва об одной вылазке, которую предприняли выродки в глубь суши, после чего на дальних взгорьях отмечали слабый стук барабанов и красные огни. В Окленде я узнал, что светлые волосы Йохансена по возвращении стали седыми, а после поверхностного и несостоятельного допроса в Сиднее он продал свой коттедж на Уэст-стрит и уплыл вместе с женой в свой старый дом в Осло. Друзьям о своем волнующем переживании он рассказал не более, чем чиновникам адмиралтейства, и они сумели помочь мне лишь тем, что дали его адрес в Осло.
После этого я отправился в Сидней и безуспешно поговорил с моряками и членами вице-адмиралтейского суда. Видел «Алерт», проданный и используемый для торговых целей, на Сёркулар-Куэй, что в Сидней-Коув, однако не выяснил ничего, помимо не относящихся к делу пустяков. В музее Гайд-парк хранилось изображение сидящего существа с головой каракатицы, телом дракона, чешуйчатыми крыльями и иероглифами на пьедестале, и я долго и тщательно его изучал, найдя предметом устрашающе искусной работы и столь же предельной таинственности, ужасающей древности и неземной причудливости материала, какую я подметил в образце Леграсса, бывшем меньшего размера. Геологи, как поведал мне хранитель, сочли его чудовищной загадкой, поклявшись, что нигде на земле не существует такой породы, как эта. Тогда я с содроганием вспомнил, что сообщил Леграссу старик Кастро о доисторических Великих: «Они пришли со звезд и принесли с собой свои изображения».
Потрясенный таким переворотом сознания, какого я никогда не испытывал прежде, я вознамерился посетить помощника Йохансена в Осло. Достигнув Лондона, я сразу пересел на корабль до норвежской столицы, а в один осенний день сошел на нарядную пристань в тени Эгеберга. Адрес Йохансена, как я узнал, относился к Старому городу короля Харальда Хардероде, сохранившему название Осло на протяжении столетий, пока большой город притворялся Христианией. После краткой поездки на такси я с трепещущим сердцем постучал в дверь аккуратного старинного здания с оштукатуренным фасадом. На мой приход откликнулась женщина с печальным лицом и в черной одежде, и я испытал боль разочарования, когда она сообщила мне, запинаясь, по-английски, что Густафа Йохансена больше нет.
Он не пережил свое возвращение, сообщила его жена, поскольку события на море в 1925 году сломили его. Ей он рассказал не больше, чем всей общественности, но оставил длинную рукопись – о «технических вопросах», как он отметил, – написанную по-английски, очевидно для того, чтобы уберечь ее от невольного прочтения. Во время прогулки по узкому переулку Гётеборгского дока из чердачного окна выпала пачка газет и угодила в него, повалив с ног. Двое моряков-ласкар помогли ему подняться, но прежде чем прибыл санитарный автомобиль, он скончался. Врачи не выявили вразумительной причины смерти, сославшись на недостаток сердца и ослабленное состояние.
Ныне я чувствую, как меня гложет изнутри темный ужас, который никогда меня не покинет, пока я также не уйду на покой, будь то «случайно» или иным образом. Заверив вдову, что мое отношение к «техническим вопросам» ее мужа было соответствующим тому, чтобы предоставить мне право на его рукопись, я забрал документ и принялся читать его, пока плыл в Лондон. Тот оказался прост и несвязен – безыскусной попыткой моряка вести дневник прошедшим временем и вспомнить то последнее жуткое плавание день за днем. Я не попробую разобрать дословно всей туманности и избыточности описаний, однако изложу суть в достаточной степени, чтобы показать, почему плеск воды о борта судна стал для меня так невыносим, что я заткнул себе уши ватой.
Йохансен, спасибо Господу, не знал всего этого, хотя он видел город и Тварь, но я никогда больше не сумею спать спокойно, думая об ужасах, что беспрестанно таятся за гранью времени и пространства, и о тех нечестивых кощунствах с древних звезд, что спят под морем, почитаемых кошмарным культом, готовым выпустить их в мир, как только очередное землетрясение вновь вознесет их чудовищный каменный город к солнцу.
Плавание Йохансена началось в точности так, как он доложил в вице-адмиралтействе. «Эмма» без полезного груза покинула Окленд 20 февраля и почувствовала всю мощь порожденного землетрясением шторма, который, должно быть, поднял с морского дна те ужасы, что наполняли людские сны. Вернув управление, корабль ладно шел, пока 22 марта его не остановил «Алерт», и здесь я ощутил сожаление, с которым помощник описывал обстрел и затопление. О смуглых одержимых культистах на «Алерте» он повествовал с заметным ужасом. В них было нечто отвратительное, отчего их истребление представлялось едва ли не долгом, и Йохансена искренне удивляло обвинение в безжалостности, выдвинутое против его стороны при разбирательстве следственной комиссией. Затем, движимые любопытством на захваченной яхте, под командованием Йохансена, моряки увидели огромную каменную колонну, торчащую из воды, а на 47° 9´ ю. ш., 126° 43´ з. д. достигли побережья из грязи, ила и поросшей травой циклопической каменной кладки, которая не могла быть не чем иным, как осязаемой сущностью высшего ужаса на земле. Это был Р’льех, кошмарный город-труп, построенный за неизмеримые эоны до начала истории громадными, отвратительными существами, спустившимися с темных звезд. Здесь лежали великий Ктулху и его полчища, скрытые в склизких зеленых склепах и посылающие, спустя неисчислимые циклы, мысли, что вселяют страх во сны чувствительных и властно сзывают верных, дабы те отправились в паломничество для их освобождения и возрождения. Обо всем этом Йохансен и не подозревал, но, видит Господь, ему вскоре предстояло самому все узреть!
Я полагаю, что над водой поднялась лишь единственная вершина, ужасающая цитадель, увенчанная монолитом, где был погребен великий Ктулху. Когда я думаю о масштабе всего того, что может там крыться, мне едва не хочется немедленно покончить с собой. Йохансен и его люди пришли в трепет перед космическим величием этого вымокшего Вавилона старших демонов, они, должно быть, безо всяких подсказок догадались, что во всем этом не было ничего ни от этой, ни от любой другой здоровой планеты. Трепет перед невероятными размерами зеленоватых каменных блоков и головокружительной высотой великого резного монолита и ошеломляющего тождества колоссальных статуй и барельефов со странным образом, найденным в алтаре на «Алерте», – этот трепет мучительно передавался каждой строкой оробелого описания помощника.
Не имея понятия о футуризме, Йохансен добился чего-то весьма к нему близкого, говоря о городе, ибо вместо описания какого-либо определенного сооружения он ограничился лишь общими впечатлениями от необъятных углов и каменных поверхностей – слишком великих, чтобы относиться к чему-либо на этой земле, и нечестивых от ужасных изображений и иероглифов. Я упомянул его высказывание об углах, поскольку оно наводит на мысль о том, что поведал мне Уилкокс, говоря о своих отвратительных сновидениях. Он поведал, что это место из его грез обладало ненормальной, неевклидовой геометрией и отталкивающе изобиловало сферами и измерениями, отличными от наших. И вот непросвещенный моряк чувствовал то же, видя перед собой ужасающую реальность.
Йохансен и его люди высадились на отлогий илистый берег этого чудовищного акрополя и стали взбираться по скользким титановым блокам, которые никак не могли служить лестницей для смертных. Само солнце на небе чудилось искаженным, когда они глядели на него сквозь преломляющие свет испарения, исходящие из этой промоченной неправильности, и извращенная угроза со зловещей неопределенностью таилась в тех неимоверных углах высеченных пород, которые сперва казались выпуклыми, а стоило посмотреть вновь – уже виделись вогнутыми.
Нечто очень похожее на испуг охватило всех мореплавателей еще прежде, чем они заметили что-либо более определенное, чем камень, ил или траву. Каждый сбежал бы оттуда, если бы не опасался презрения товарищей, и они лишь вполсилы – и, как выяснилось, тщетно – вели поиск какого-нибудь сувенира, который можно было забрать с собой.
Родригес, португалец, взобрался на основание монолита и криком известил о своей находке. Остальные последовали за ним и с любопытством взглянули на огромную резную дверь с уже знакомым барельефом, где изображался кальмарообразный дракон. Это, по словам Йохансена, напоминало большую амбарную дверь, которую все распознали по вычурной перемычке, порогу и косякам сбоку, хотя и не могли определить, лежит ли она горизонтально, как люк, или под наклоном, как наружный вход в подвал. Как и отмечал Уилкокс, геометрия этого места была совершенно неправильной. Здесь невольно приходилось усомниться в том, что море и земля горизонтальны, из-за чего и относительное положение всего прочего представлялось фантастически переменчивым.
Брайден надавил на камень в нескольких местах, но безрезультатно. Затем Донован стал осторожно прощупывать края, попутно нажимая на каждую точку. Он бесконечно взбирался по гротескной каменной лепнине – вернее, это можно было бы назвать взбиранием, не будь вся поверхность горизонтальна, – пока остальные гадали, как вообще в этой вселенной может существовать настолько огромная дверь. Затем верхняя сторона панели площадью в целый акр начала, очень плавно и медленно, опускаться, и стало видно, что она балансировала на весу. Донован то ли соскользнул, то ли сдвинулся, то ли вниз, то ли вдоль косяка и очутился рядом с товарищами, после чего все наблюдали за загадочным снижением чудовищного резного входа. Панель ненормально сдвигалась по диагонали в этой фантазии призматического искажения, отчего все правила материи и перспективы казались нарушенными.
Проем чернел в почти осязаемой темноте. Эта беспросветность на деле представлялась лишь положительным качеством, ибо она скрывала части внутренних стен, которые должны были там показаться. И она вырывалась наружу, будто дым после множества эонов заточения, заметно помрачая солнце, выпархивая на дряблое, выпуклое небо, хлопая перепончатыми крыльями. Запах, исходивший из недавно вскрытых глубин, был невыносим, и наконец чуткому Хокинзу показалось, будто внизу раздалось неприятное хлюпанье. Все прислушались, напрягши слух, до тех пор, пока не показался Он, шатко переваливаясь, чтобы слепо просунуть свою студенисто-зеленую громаду в черный проем, в гнилой воздух отравленного безумного города.
Рука несчастного Йохансена дрожала, когда он об этом писал. Из шестерых, не вернувшихся на судно, по его мнению, двое погибли от чистого страха ровно в то проклятое мгновение. Тварь не поддавалась описанию, ибо не существует языка, на котором можно было бы выразить подобные пучины воплей древнего безумия и ужасающее противоречие всякой материи, силе и космическому порядку. Ходячая, спотыкающаяся гора. Господи! Что удивительного в том, что маститый архитектор сошел с ума, а бедняга Уилкокс в тот телепатический миг впал в лихорадочный бред? Тварь, изображенная на идолах, зеленое, склизкое порождение звезд, пробудилась, дабы вернуть свое. Звезды вновь были в нужном положении, и чего многовековой культ не сумел сделать преднамеренно, группа невинных моряков совершила по чистой случайности. После вигинтиллионов лет великий Ктулху вновь оказался на воле и жаждал ею насладиться. Прежде чем кто-либо успел шевельнуться, трое мужчин были схвачены рыхлыми когтями. Упокой их Господь, если во всей вселенной существует покой. Это были Донован, Геррера и Ангстрем. Паркер поскользнулся, когда остальные трое стремглав ринулись по бесконечным гладям облепленных зеленью скал к лодке, и Йохансен клялся, что того затянуло в угол между стенками каменной кладки, которого там попросту не могло находиться; угол, сам по себе острый, повел себя так, словно на деле был тупым. В итоге лодки достигли только Брайден и Йохансен и отчаянно погребли к «Алерту», пока гороподобное чудище вывалилось на скользкие камни и замешкалось у кромки воды.
Несмотря на то что все сошли на берег, пар не был выпущен полностью, поэтому понадобилось лишь несколько секунд лихорадочных метаний между штурвалом и двигателями, чтобы судно пришло в движение. Яхта стала медленно вспенивать смертоносные воды посреди искаженных ужасов неописуемой сцены, а на камнях, из которых был сложен этот берег-склеп, вовсе не бывший подлинной сушей, титаническая звездная Тварь пускала слюни и бормотала, словно Полифем, проклинавший удаляющийся корабль Одиссея. Затем, оказавшись решительнее легендарного циклопа, великий Ктулху плавно скользнул в воду и пустился в преследование, поднимая волны своими огромными гребками космической силы. Брайден оглянулся и потерял рассудок, пронзительно засмеявшись, и еще продолжал смеяться время от времени, пока смерть не настигла его однажды ночью в рубке, пока Йохансен бессознательно блуждал по яхте.

Но Йохансен все же не сдался. Зная, что Тварь без труда способна догнать «Алерт», пока судно не наберет полный ход, он решился на отчаянный шаг и, включив двигатель на всю мощность, молнией выскочил на палубу и развернул штурвал. Зловонная вода завихрилась, выступила пена, и, когда пар набрал силу, бравый норвежец направил судно на преследующее его студнеобразное существо, что возвышалось над нечистой пеной, будто корма демонического галеона. Омерзительная кальмарья голова с извивающимися щупальцами подобралась к бушприту упорной яхты, но Йохансен неумолимо шел вперед. Последовал хлопок, как при разрыве пузыря, и хлещущие брызги, как от разрубленной рыбешки, и вонь, как из тысячи вскрытых могил, и звук, который летописец не стал бы переносить на бумагу. На мгновение корабль окутало едкое, ослепляющее зеленое облако, а затем за кормой осталось только ядовитое бурление, в котором – Господь всемогущий! – рассеявшаяся жижица безымянного небесного отродья зыбко воссоединялась в ненавистную начальную форму. Но «Алерт», получив импульс от нарастающего пара, с каждой секундой удалялся оттуда.
Вот и все. После того Йохансен сидел перед идолом в рубке и заботился лишь о еде для себя и того безумца, что смеялся рядом. Он не пытался управлять судном после того решительного побега, ибо тот вырвал что-то из его души. Затем 2 апреля последовал шторм, и тучи вокруг его сознания сгустились. Было чувство призрачного кружения в зыбких водоворотах бесконечности, умопомрачительных скачек по шатким вселенным вслед за хвостом кометы, истеричных прыжков из грота к луне и с луны обратно в грот, и все это оживлялось искаженным, шумным хором старших богов и зеленых, ухмыляющихся бесов Тартара с крыльями, как у летучих мышей.
Из этого сна явилось спасение – «Вигилант», вице-адмиралтейский суд, улицы Данидина и долгое плавание домой, в старый дом близ Эгеберга. Йохансен не мог рассказать всего – его приняли бы за сумасшедшего. Но до того, как, знал он, его настигнет смерть, он решил все записать, только так, чтобы его жена ни о чем не догадалась. Смерть же была лишь благом, ибо она одна могла стереть воспоминания.
Таков был документ, что я прочитал и теперь поместил в жестяной ящик вместе с барельефом и бумагами профессора Эйнджелла. С ним я отправлю и эти свои записи – испытание моего собственного здравомыслия, где я собрал воедино то, что, надеюсь, никогда более не будет собрано. Я видел предельный ужас, какой способна вместить в себя вселенная, и с тех пор даже весеннее небо и летние цветы для меня – яд. Но я не ожидаю, что моя жизнь будет долгой. Как ушел мой дед, как ушел бедняга Йохансен, уйду и я. Я знаю слишком много, а культ по-прежнему жив.
Ктулху тоже жив, полагаю, вновь очутившись в своей каменной пропасти, укрывавшей его с той поры, когда солнце было еще молодо. Его проклятый город опять затонул, ведь «Вигилант» проплывал в том месте после апрельского шторма, однако его служители на земле все еще воют, резвятся и убивают вокруг своих увенчанных идолами монолитов в необитаемых краях. Должно быть, он при затоплении оказался скован в своей черной бездне, иначе мир уже кричал бы от страха и безумия. Кто знает, каков будет конец? Что восстало, может утонуть, а что утонуло, может восстать. Скверность ждет, погрузившись в сон на глубине, а разложение распространяется по обветшалым городам людей. Час придет, но я не должен и не могу об этом думать! Я лишь помолюсь, что если не переживу эту рукопись, пусть мои палачи предпочтут дерзости осторожность и позаботятся о том, чтоб она никому больше не попала на глаза.

Обитатель тьмы

Посвящается Роберту Блоху 

И планеты те, в мрак погрузившись, с именами своими простившись,
Все кружат и кружат – в глупом страхе дрожат,
Что ж, таков он – космический ад.

«Немезида»

Осмотрительные следователи не решатся оспорить расхожее суждение о том, что Роберт Блейк был убит молнией или серьезным потрясением, вызванным разрядом электричества. Это правда, что окно, к которому он был обращен, уцелело, однако Природа не раз проявляла себя способной на причудливые действа. Выражение его лица с легкостью могло быть обусловлено неуловимым сокращением мышц, не связанным с чем-либо им увиденным, тогда как записи в его дневнике явно служили следствием фантастического воображения, возбужденного некоторыми местными суевериями и определенными старинными материалами, с которыми он ознакомился. Что же до неестественного состояния заброшенной церкви на Федерал-Хилл, рассудительный аналитик не замедлит приписать их какому-либо подлогу, сознательному или бессознательному, к которому Блейк хотя бы отчасти имел тайное отношение.
Ведь погибший все-таки был писателем и художником, всецело посвятившим себя области мифов, грез, ужаса и суеверия; он питал страсть к поиску сцен и эффектов вычурного, спектрального толка. Его предыдущее пребывание в городе – когда он посетил странного, как и он сам, старика, глубоко приверженного оккультным и запретным знаниям, – завершилось гибелью и пожаром, и вернуться сюда из своего дома в Милуоки его, должно быть, вынудил некий болезненный инстинкт. Возможно, он был наслышан старых историй, несмотря на то что в дневнике заявлял об обратном, а его смерть могла пресечь в зародыше некий выдающийся розыгрыш, которому предназначалось найти свое литературное отражение.
Среди тех, однако, кто изучил и сопоставил все эти свидетельства, остается несколько человек, которые придерживаются менее рациональных и общепринятых теорий. Они склонны принимать многое из содержания дневника Блейка за чистую монету и со значением указывать на определенные факты, такие как несомненная подлинность старых церковных записей, подтвержденное существование вплоть до 1877 года неугодной и неортодоксальной секты Звездной Мудрости, задокументированное исчезновение дотошливого репортера по имени Эдвин М. Лиллибридж в 1893-м и – прежде всего – выражение чудовищного, преображающего страха на лице молодого писателя в минуту его смерти. Один из приверженцев сего, доведенный до фанатичной крайности, выбросил в залив необычно угловатый камень и его странно изукрашенный металлический ларец, найденный в шпиле старинной церкви – глухом черном шпиле, а не в башне, где, как указывалось, изначально находился дневник Блейка. И хотя этот человек – уважаемый врач с пристрастием к диковинному фольклору – получил широкое порицание, как официально, так и неофициально, он утверждал, что избавил землю от чего-то слишком опасного, чтобы на ней пребывать.
Между этими двумя школами мнений читателю следует выбирать самостоятельно. Газеты подали вещественные подробности под скептическим углом, предоставив остальным нарисовать себе картину таковой, как видел ее Роберт Блейк, или считал, что видел, или же притворялся. Ныне, изучив дневник тщательно, неспешно и беспристрастно, давайте приведем цепочку событий с точки зрения, высказанной их главным действующим лицом.
Молодой Блейк вернулся в Провиденс зимой 1934/35 года, поселившись на верхнем этаже почтенного обиталища в травянистом дворе близ Колледж-стрит – на гребне большого восточного холма близ кампуса Брауновского университета и за мраморной Библиотекой Джона Хея. Это было уютное, очаровательное местечко посреди садового оазиса деревенской старины, где на удобных навесах грелись огромные дружелюбные кошки. У квадратного, построенного в георгианском стиле дома имелись надстройка над крышей и классическая дверь с резной веерообразной фрамугой, многостворчатыми окнами и всеми прочими отличительными признаками мастерства начала девятнадцатого века. Внутри же были шестипанельные двери, широкие половицы, колониальная винтовая лестница, белые каминные полки времен Адама, а также ряд задних комнат, расположенный тремя ступеньками ниже основного уровня.
Кабинет Блейка, являвший собою просторную комнату в юго-западной части, с одной стороны выходил на палисадник, тогда как западные окна, перед одним из которых располагался его стол, открывали изумительный вид с вершины холма на раскинувшиеся крыши в нижней части города и пылавшие за ними мистические закаты. Вдали на горизонте простирались пурпурные склоны лугов. Напротив них, в паре миль, высился призрачный горб Федерал-Хилл, ощетиненный теснящимися на нем крышами и шпилями, чьи очертания загадочно трепетали, принимая фантастические формы, когда их окутывал своими клубами дым, возносящийся над городом. Блейк испытывал любопытное чувство, словно смотрел на какой-то неведомый, бесплотный мир, который мог – а может, и нет – раствориться во сне, стоило ему только попытаться отыскать его и вступить в него самолично.
Запросив из дома большинство своих книг, Блейк купил кое-какую старинную мебель, соответствующую его покоям, и погрузился в писательство и живопись, живя один и сам управляясь с простыми домашними делами. Студия его располагалась на северном чердаке, где стекла надстройки обеспечивали восхитительное освещение. В ту первую зиму он произвел пять своих наиболее известных рассказов – «Роющие снизу», «Лестница в склепе», «Шаггаи», «В долине Пната» и «Пирователь со звезд» – и написал семь полотен, наброски невыразимых, бесчеловечных чудовищ и совершенно чуждых, неземных пейзажей.
На закате он часто садился за стол и мечтательно взирал на расстилающийся запад – темные башни Мемориал-Холла рядом внизу, георгианскую колокольню здания суда, высокие верхушки центральной части города и тот мерцающий, увенчанный шпицем далекий холм, чьи неведомые улицы и лабиринты фронтонов так сильно возбуждали его воображение. От немногих своих знакомцев из местных он узнал, что этот дальний склон занимал обширный итальянский квартал, хотя большинство домов остались с прежних времен, когда здесь жили янки и ирландцы. Время от времени он наводил свой полевой бинокль на этот призрачный, недостижимый мир за вьющимся дымком – выбирал отдельные крыши, трубы и шпили и размышлял о дивных и любопытных загадках, что могли там укрываться. Даже с оптикой Федерал-Хилл представлялся каким-то чуждым, будто бы сказочным, и связанным с нереальными, неосязаемыми чудесами из рассказов и с картин самого Блейка. Чувство это сохранялось долго после того, как холм мерк в фиолетовых сумерках, размеченных фонарями, будто звездами, и прожекторы суда вспыхивали, как и красный сигнальный огонь «Индастриал Траста», что придавало ночи гротескный вид.
Из всех далеких объектов на Федерал-Хилл больше всего Блейка завораживала одна величавая темная церковь. Она особенно четко выделялась в определенные часы дня, а во время заката ее громадная башня и острый шпиль мрачно вырисовывались на пылающем небе. Казалось, церковь стояла на особенной возвышенности, ибо замаранный фасад и видимая наискось северная стена с покатой крышей и верхушками больших остроконечных окон дерзновенно высились над хитросплетением окружающих коньков и дымоходов. Необычайно угрюмая и строгая, она, очевидно, была сложена из камня и чернела от пятен, обветриваясь дымом и бурями уже не менее столетия. Стиль ее, насколько мог показать окуляр, относился к той ранней экспериментальной неоготике, что предшествовала статному периоду Апджона и включала некоторые черты и пропорции Георгианской эпохи. Вероятно, ее воздвигли приблизительно между 1810 и 1815 годами.
Шли месяцы, и Блейк наблюдал за далеким запретным строением с удивительно растущим интересом. Поскольку в огромных окнах никогда не горел свет, он знал, что церковь, должно быть, пустовала. И чем дольше он наблюдал, тем сильнее разыгрывалось его воображение, до того, что он стал придумывать всякие странности. Он словно ощущал зыбкую, небывалую ауру запустения, которая окружала это место, из-за чего даже голуби и ласточки избегали ее закопченных карнизов. Вокруг других башен и колоколен его окуляр показывал крупные стаи птиц, но здесь они никогда не задерживались. Во всяком случае, Блейк так считал, о чем записал в дневнике. Он указал это место нескольким друзьям, но ни один из них не бывал на Федерал-Хилл и не имел ни малейшего представления о том, что это была за церковь – ни теперь, ни в прошлом.
Весной Блейка охватило глубокое беспокойство. Он приступил к давно задуманному роману, основанному на якобы сохранившемся ведьмовском культе в штате Мэн, но оказался на удивление неспособным преуспеть в его написании. Он все больше сидел перед своим обращенным на запад окном и взирал на далекий холм и хмурый черный шпиль, которого избегали птицы. Когда на ветвях в саду появились нежные листочки и мир наполнила свежая красота, беспокойство Блейка только усугубилось. Тогда-то он впервые и подумал о том, чтобы пересечь город и взойти по этому сказочному склону, чтобы действительно очутиться в задымленном мире грез.
На исходе апреля, как раз перед издревле помраченным часом Вальпургии, Блейк предпринял первое путешествие в неизвестность. Пробираясь по бесконечным центральным улицам и унылым, обветшалым площадям за ними, он наконец вышел на восходящую авеню с истертыми за столетия ступенями, покосившимися дорическими портиками и куполами с непроницаемыми стеклами, которые, чувствовал он, должны были вести к давно известному и недоступному миру, что лежал за пределами мглы. Миновав несколько выцветших сине-белых дорожных знаков, которые ничего для него не значили, он стал подмечать странные, темные лица прохожих и иностранные вывески причудливых магазинов, размещенных в бурых, обветшалых зданиях. Но нигде он не видел объектов, которые разглядывал издали, посему воображал, что Федерал-Хилл, который он тогда наблюдал, был скорее миром грез, куда живому человеку ни за что не попасть.
Время от времени показывался то потрепанный церковный фасад, то крошащийся шпиц, но ни разу не видел он почерневшей громады, которую искал. Когда он спросил лавочника о большой каменной церкви, тот улыбнулся и покачал головой, хотя и мог свободно изъясняться по-английски. По мере того как Блейк взбирался все выше, местность становилась все страннее, но путаные лабиринты мрачных бурых аллей бесконечно вели на юг. Он пересек две или три широкие авеню, и один раз ему даже почудилось, будто он различил знакомую башню. Он вновь спросил торговца о массивной церкви из камня и на этот раз мог поклясться, что неведение того было притворным. На смуглом лице мужчины выразился страх, который он попытался скрыть, и Блейк заметил, что он сделал правой рукой некий странный знак.
Затем слева, перед облаками, над рядами коричневых крыш вдоль петлявших к югу улочек, вдруг показался черный шпиц. Блейк сразу понял, что это такое, и устремился к нему по убогим немощеным улочкам, пролегавшим от авеню вверх. Дважды он сбивался с пути, но каким-то образом не осмеливался задавать вопросов ни старцам, ни хозяйкам, сидевшим в крыльцах, ни детям, которые шумно играли на грязных тенистых переулках.
Наконец он увидел башню на юго-западе: каменная громада угрюмо вздымалась в конце проулка. Вскоре он уже стоял на открытой, продуваемой ветрами, затейливо вымощенной площади, по дальней стороне которой тянулась высокая насыпь. Это и был конец его поиска, ибо на широком, окаймленном железной оградой и поросшем травой плато, которое поддерживала насыпь, на добрые шесть футов над окружающими улицами высился отдельный мирок, где и стояла мрачная титановая громада, которую Блейк узнал безошибочно, хоть и смотрел на нее под непривычным углом.
Пустая церковь пребывала в великой немощи. Часть высоких каменных контрфорсов обвалилась, а несколько изящных флеронов затерялись среди бурой сорной травы. Закопченные готические окна были преимущественно целы, хотя во многих местах недоставало каменных средников. Блейк удивился, как эти сумрачно окрашенные стекла так хорошо сохранились, учитывая, какие привычки, как известно во всем мире, характерны для мальчишек. Массивные двери, совсем невредимые, были плотно закрыты. Вдоль насыпи, что окружала весь участок, тянулся ржавый железный забор, а на калитке – куда вела лестница, восходящая от площади, – как было видно, висел замок. Дорожка от ворот к зданию совершенно заросла. Упадок и запустение пеленой висели над этим местом, а от карнизов, куда не садились птицы, и от черных, лишенных плюща стен Блейк ощущал прикосновение чего-то зловещего, никак не поддающегося определению.
Людей на площади было немного, но Блейк заметил полицейского на северном ее краю и приблизился к нему, чтобы расспросить о церкви. Тот, дюжий ирландец, как ни странно, лишь перекрестился и пробормотал, что об этом здании никогда не говорят вслух. Когда Блейк проявил настойчивость, полицейский поспешил объяснить, что от этого всех предостерегли итальянские священники, которые клятвенно оповестили о чудовищном зле, что некогда там жило и оставило свой след. Он сам слышал пугающий шепот своего отца, который помнил определенные шумы и ходившие в его детстве слухи.
В прежние времена существовала секта, она состояла из изгоев, которые призывали отвратительных существ из неведомой ночной бездны. Потребовался опытный священник, чтоб изгнать то, что явилось, хотя нашлись тогда и такие, кто утверждал, будто этого удалось добиться лишь простым светом. Будь отец О’Мейли еще жив, он бы много чего мог поведать. Но ныне не остается ничего, кроме как оставить церковь как есть. Она уже никому не вредит, а кто ею владели, либо умерли, либо уехали далеко отсюда. Они сбежали, как крысы, после угроз в семьдесят седьмом, когда стали замечать, что в этом районе час от часу пропадали люди. Однажды городские власти ею займутся и заберут церковь за отсутствием наследников, но любого, кто ее коснется, ничего хорошего не ждет. Лучше уж оставить ее, чтобы сама обвалилась, чем ворошить то, чему должно вечно покоиться в черной пропасти.
Когда полицейский ушел, Блейк еще стоял, уставившись на угрюмую остроконечную громаду. Его будоражило открытие: строение представлялось другим столь же зловещим, что и ему, и он задумался, сколько истины присутствовало в старых байках, которые пересказал ему синий мундир. Наверняка это были просто легенды, навеянные грозным видом данного места, но если и так, они представлялись удивительным претворением в жизнь какого-нибудь из написанных им самим рассказов.
Из-за рассеявшихся облаков выглянуло предвечернее солнце, но и ему, казалось, было не под силу осветить замаранные, закопченные стены старинного святилища на высоком плато. Удивительно, но весенняя зелень не коснулась бурых, увядших зарослей в огороженном дворе. Блейк, не отдавая себе отчет, приблизился к возвышению и осмотрел насыпь и ржавый забор, проверяя, нет ли возможности туда проникнуть. Почерневшая церковь манила к себе, и перед ней было не устоять. Близ лестницы в заборе не оказалось лазеек, зато на северной стороне недоставало прутьев. Он мог подняться по ступенькам и пройти к бреши по узкому парапету снаружи забора. Люди неистово боялись этого места, и едва ли кто-то мог отважиться остановить Блейка.
Пройдя по насыпи и уже почти влезши за забор, он еще оставался незамеченным. Тогда, глянув вниз, Блейк увидел, как несколько человек на площади попятились прочь, изображая правой рукой все тот же знак, который ранее делал лавочник на авеню. Несколько окон захлопнулись, а дородная женщина выскочила на улицу и затащила маленьких детей в хлипкий некрашеный домишко. Проникнуть в брешь не составляло труда, и уже вскоре Блейк продирался сквозь тлеющие, спутанные заросли одичалого двора. Встречающиеся тут и там ветхие пни надгробий указали ему на то, что когда-то на этом поле хоронили людей, но это, очевидно, происходило очень давно. Теперь, когда тяжелая громада церкви нависала над ним, она производила на него гнетущее впечатление, но он преодолел себя и приблизился к фасаду, чтобы проверить три мощные двери. Все были наглухо заперты, и он принялся обходить циклопическое здание в поиске какого-нибудь лаза, чтобы тот имел меньшие размеры и бо льшую проходимость. И даже тогда он не был уверен, что желал войти в эту обитель теней и запустения, но она все же непроизвольно влекла его своею странностью.
Зияющее незащищенное окно подвала с задней стороны вполне могло послужить искомым лазом. Вглядевшись внутрь, Блейк увидел подземный провал, весь в паутине и пыли, слабо подсвеченный фильтрованными лучами западного солнца. Заметил он и груды мусора, старые бочки, развороченные ящики и всевозможную мебель, хотя все это застилал слой пыли, от которого сглаживались любые резкие очертания. Ржавые остатки печи свидетельствовали о том, что здание использовалось и содержалось в надлежащем состоянии еще в середине Викторианской эпохи.
Действуя почти бессознательно, Блейк влез в окно и спустился на устланный пылью ковер и усыпанный мусором бетонный пол. Сводчатый подвал выявился просторным, перегородок здесь не было, а справа в дальнем углу, посреди густых теней, он увидел черную арку, очевидно ведущую наверх. Очутившись наконец внутри великого призрачного здания, он испытывал странное чувство подавленности, но обуздал его и, принявшись осторожно осматриваться, нашел в пыли еще целую бочку и перекатил ее к открытому окну, чтобы обеспечить себе выход. Затем, собравшись с духом, пересек широкое, увитое паутиной пространство и вступил в арку. Задыхаясь от вездесущей пыли, опутанный призрачно-тонкой паутинкой, Блейк стал подниматься по стертым ступеням, которые уводили во тьму. У него не было света, и он потихоньку двигался на ощупь. За резким поворотом перед ним оказалась закрытая дверь, и, немного пошарив по ней руками, Блейк обнаружил старинную защелку. Та открылась внутрь, и за дверью он увидел тускло освещенный коридор, облицованный панелями, которые были подточены червями.
Поднявшись на первый этаж, Блейк стал живо его обследовать. Все внутренние двери оказались не заперты, посему он свободно переходил из комнаты в комнату. Колоссальный неф представлялся почти жутким местом с гороподобными залежами пыли над перегородками, алтарем, кафедрой в форме песочных часов с навесом и титанических волокон паутины, которые тянулись между остроконечными арками галереи и оплетали готические колонны. Заходящее солнце посылало свои лучи сквозь странные почерневшие стекла апсидальных окон, и надо всем этим тихим запустением играли отблески уродливого свинцового света.
Роспись на окнах была до того затемнена сажей, что Блейк едва мог различить, что там изображалось, но то немногое, что мог, ему не нравилось. Сюжеты были довольно расхожими, и многое о некоторых из древних узоров Блейку говорили познания в темной символике. Местами на ликах святых застыли выражения, бывшие откровенно спорными, тогда как одно из окон выглядело просто темным пространством, усыпанным странно светящимися спиралями. Отвернувшись от окна, Блейк заметил, что затянутый паутиной крест над алтарем был не обычного вида, а напоминал древний анх или crux ansata из темного Египта.
В ризнице, располагавшейся возле апсиды, Блейк обнаружил трухлявый стол и полки до самого потолка, заставленные заплесневелыми, рассыпающимися книгами. Здесь он впервые испытал подлинное потрясение от явственного ужаса, ибо названия тех книг поведали ему о многом. Это были мрачные, запретные тома, о которых большинство здравомыслящих людей и не слышало либо слышало только осторожную, робкую молву, – крамольные и пугающие хранилища сомнительных секретов и незапоминаемых формул, которые сочились в потоке времени с юных лет самого человечества и из тех смутных, легендарных времен, когда людей еще не существовало. Многие из них он читал и сам: латинское издание презренного «Некрономикона», зловещий Liber Ivonis , одиозный Cultes des Goules  графа д’Эрлетта, Unaussprechlichen Kulten  фон Юнцта и дьявольский De Vermis Mysteriis  Людвига Принна. Но присутствовали здесь и другие, о которых он лишь имел представление или которые были вовсе ему незнакомы: Пнакотикские рукописи, «Книга Дзиан» и крошащийся том, написанный совершенно неопределимыми символами, однако содержащий также буквы и диаграммы, которые с содроганием узнал бы студент-оккультист. Очевидно, давние местные слухи были правдивы. Это место служило средоточием зла более старого, чем само человечество, и более обширного, чем известная нам вселенная.
На паршивом столе лежала маленькая записная книжка в кожаном переплете, полная записей, сделанных при помощи некоего странного криптографического шифра. Записи включали традиционные символы, которые нынче используются в астрономии, а в прошлом применялись в алхимии, астрологии и прочих сомнительных учениях – знаки Солнца, Луны, планет, зодиака, аспекты, – они заполняли собою целые страницы, и текст разбивался на разделы и параграфы таким образом, что, судя по всему, каждый символ соответствовал какой-либо букве алфавита.
В надежде расшифровать криптограмму позднее, Блейк сунул этот том в карман своего пиджака. Многие из огромных томов на полках несказанно его завораживали, и он испытал искушение позаимствовать их однажды позднее. Он удивлялся, как эти книги простояли здесь непотревоженными столь долгое время. Неужели он был первым, кто превзошел цепкий всепроникающий страх, который уже около шестидесяти лет защищал это покинутое место от посетителей?
Теперь, подробно исследовав первый этаж, Блейк вновь пробрался сквозь пыль призрачного нефа к главному притвору, где прежде видел дверь с лестницей, предположительно ведущей наверх, в почерневшую башню и к шпилю, давно знакомым ему по виду издали. Подъем выдался удушающим испытанием из-за густой пыли и пауков, постаравшихся сотворить в этом тесном пространстве наихудшее, на что способны. Лестница была винтовая, с высокими узкими ступенями из дерева, и время от времени Блейк миновал затуманенные окна, откуда открывался головокружительный вид на город. И хотя внизу он не видел веревок, он ожидал найти колокол или целый набор колоколов в башне, чьи узкие, закрытые решетчатыми ставнями стрельчатые окна столь часто изучал в свой бинокль. Здесь Блейк был обречен на разочарование; ибо, достигнув вершины лестницы, он обнаружил, что в башенной комнатке никаких колоколов нет и она вовсе посвящена другим целям.
Комнатка эта, примерно пятнадцать на пятнадцать футов, слабо освещалась четырьмя стрельчатыми окнами, по одному с каждой стороны, все застекленные и закрытые обветшалыми ставнями. Они были дополнительно снабжены плотными, непроницаемыми шторами, но тоже почти совсем сгнившими. В центре устланного пылью пола возвышался причудливо угловатый каменный столб высотой в четыре фута и средним диаметром в два; каждая его сторона была усеяна загадочными, грубо вырезанными и совершенно нераспознаваемыми иероглифами. На этом столбе покоился металлический ларец удивительно асимметричной формы; его крышка была откинута, а внутри, под слоем копившейся десятилетиями пыли, находилось нечто похожее на предмет яйцевидной или неправильной сферической формы четырех дюймов длиной. Вокруг столба неровным кольцом стояло семь готических стульев с высокими спинками, практически целых, тогда как за ними, вдоль обшитых темными панелями стен, было расставлено семь колоссальных статуй из крошащегося, перекрашенного в черный гипса, более всего они напоминали загадочные мегалиты с таинственного острова Пасхи. В одном углу затянутой паутиной комнатки в стену была встроена лестница, ведущая к закрытому люку в лишенный окон шпиль, который располагался выше.
Привыкнув к слабому свету, Блейк заметил необычные барельефы на поверхности открытого ларца, что была выполнена из желтоватого металла. Подойдя ближе, он постарался смахнуть пыль руками и платком, после чего увидел чудовищные и совершенно неземные изображения существ, которые хоть и казались живыми, но не походили ни на одну из форм жизни, известных на этой планете. Четырехдюймовая сфера оказалась почти черным, испещренным красными прожилками полиэдром со множеством неправильных плоских поверхностей; это был либо какой-то весьма примечательный кристалл, либо искусственно вырезанный и хорошо отполированный минерал. Днища ларца он не касался, а был подвешен с помощью металлической ленты, которая обхватывала его центр, держась на семи затейливых подпорках, протянутых горизонтально к углам внутренней стенки ларца, ближе к его верху. Сам камень, выставленный на обозрение, привел Блейка в почти тревожный восторг. Он едва мог оторвать глаза и, глядя на блестящие поверхности камня, представлял, будто тот прозрачен, а внутри него сформировались целые миры. В воображение Блейка вплывали картины неземных твердей с громадными каменными башнями, твердей с титаническими горами, без признаков жизни, и еще более отдаленных пространств, где лишь трепет в неясной черноте сообщал о присутствии воли и сознания.
Когда же он отвел взгляд, то заметил своеобразный холмик пыли в дальнем углу лестницы, ведущей на шпиль. Почему тот привлек его внимание, он не понимал, но что-то в его очертаниях несло некий посыл для его подсознания. Направившись к нему, отмахиваясь по пути от висящей паутины, он стал распознавать в этом холмике нечто зловещее. Вскоре рукой и платком Блейк явил истину и ахнул от обескураживающего смешения чувств. Это оказался человеческий скелет, и, должно быть, он пролежал здесь очень долго. Одежда превратилась в лохмотья, но несколько пуговиц и обрывков выдавали в ней серый мужской костюм. Остались и некоторые другие свидетельства – туфли, металлические застежки, крупные запонки, репортерский значок старой «Провиденс телеграм» и рассыпающаяся записная книжка в кожаном переплете. Последнюю Блейк осмотрел внимательно, обнаружив там несколько выведенных из обращения банкнот, целлулоидный рекламный календарик за 1893 год, несколько визитных карточек с именем «Эдвин M. Лиллибридж» и листок, исписанный карандашом.
Листок этот имел весьма загадочный характер, и Блейк сосредоточенно прочитал его у западного окна. Разрозненный текст включал следующие фразы:

Проф. Енох Боуэн вернулся из Египта в мае 1844 – купил старую Церковь свободной воли в июле – известен по археологическим работам + исследованиям оккультного.
Д-р Драун из 4-й баптистской предостерегает от Звездной Мудрости на проповеди 29 дек. 1844.
Приход к концу ’45 – 97 чел.
1846 – 3 пропавших – первое упоминание Сияющего Трапецоэдра.
7 пропавших в 1848 – появление сообщений о кровавых жертвоприношениях. Расследование 1853 заканчивается ничем – сообщения о звуках.
Отец О’Мейли рассказал о дьявопоклонниках, что используют ларец, найденный в великих египетских развалинах; сказал, они призывают что-то, не могущее существовать во свету. Избегающее слабого света и изгоняемое сильным. Затем должное быть призванным заново. По-видимому, это известно из предсмертного признания Френсиса З. Фини, который вступил в Звездную Мудрость в ’49. Эти люди говорили, что Сияющий Трапецоэдр являет им небесные и иные миры + то, что тайно сообщает им Обитатель Тьмы.
Сообщение об Оррине Б. Эдди в 1857. Они призывали его через кристалл + говорили на своем тайном языке.
Не менее 200 в прих. в 1863, не считая ушедших на фронт.
Ирландские парни нападают на церковь в 1869 после исчезновения Патрика Ригана.
Завуалированная статья в Дж. 14 марта, ’72, но люди ее не обсуждают.
6 пропавших в 1876 – тайный комитет обращается к мэру Дойлу.
Обещание принять меры в фев. 1877 – церковь закрылась в апреле.
Банда – Парни с Федерал-Хилл – угрожает д-ру *** и церковному совету в мае.
181 человек покинули город до конца ’77 – имена не указаны.
Истории о призраках начинаются около 1880 – попытаться удостовериться, что никто не заходил в церковь с 1877.
Спросить у Ланигана фотографию места 1851…

Вернув листок в записную книжку и спрятав последний себе в пиджак, Блейк пригляделся к укрытому пылью скелету. Смысл заметок был ясен, и не возникало сомнений, что этот человек пришел в заброшенное здание сорок два года тому назад в поиске сенсации для газеты, на что никому другому не хватало смелости решиться. Вероятно, никто больше не ведал о его плане – кто теперь это знал? Но в свою редакцию он уже не вернулся. Неужели некий мужественно подавляемый страх возрос до того, что одолел его, вызвав внезапный сердечный приступ? Блейк склонился над блестящими костями и отметил необычное их состояние. Часть из них были широко разбросаны, причем некоторые выглядели подозрительно растворенными с концов. Иные были удивительно желтыми, с легкими признаками обугливания. Так же обуглены были фрагменты одежды. Череп находился в совсем причудливом состоянии – в желтых пятнах и с прожженным отверстием на макушке, будто его твердый каркас проела какая-то сильная кислота. Что случилось со скелетом за четыре десятилетия пребывания в этой немой гробнице, Блейк не мог и вообразить.
Прежде чем понять это, он снова посмотрел на камень и позволил его загадочному воздействию вызвать в своем сознании зыбкое зрелище. Блейк увидел шествие фигур в длинных одеяниях с капюшонами, и очертания их были нечеловечьи; он смотрел на бесконечные лиги пустыни, окаймленной резными, достигающими небес монолитами. Он видел башни и стены в ночных глубинах моря и вихри пространства, где клочья черного тумана плыли перед тонким мерцанием холодной пурпурной дымки. А позади всего этого он различил нескончаемую пропасть мрака, где твердые и полутвердые тела угадывались лишь по своим ветреным движениям, а смутные силы, казалось, придавали порядок хаосу и хранили ключ ко всем парадоксам и загадкам известных нам миров.
Затем в один миг чары нарушились приступом грызущего, неопределенного панического страха. Блейку сдавило горло, он отвернулся от камня, ощущая присутствие чего-то бесформенного и неземного – оно следило за ним с ужасающей пристальностью. Он ощутил себя опутанным чем-то – что находилось не в камне, но смотрело сквозь камень на него и что будет непрестанно преследовать его, не видя физическим зрением, но воспринимая как-то иначе. Очевидно, что это место воздействовало на его нервы, чего и стоило ожидать в свете жуткой находки. Свет к тому же шел на убыль, и, поскольку у Блейка не было с собой фонаря, ему следовало уходить скорее.
Тогда-то, в сгущающихся сумерках, ему почудилось, что на безумно угловатой поверхности камня промелькнуло слабое свечение. Он поспешил отвернуться, но некое смутное побуждение заставило его перевести взгляд обратно. Неужели он сумел различить в этом предмете фосфоресценцию, вызванную его радиоактивностью? О чем там говорилось в записках мертвеца относительно Сияющего Трапецоэдра? Чем вообще было это брошенное пристанище космического зла? Что здесь происходило ранее и что могло еще таиться в избегаемых птицами тенях? Теперь показалось, будто рядом повеяло едва уловимым зловонием, хотя источника его было не видно. Блейк схватил крышку открытого ларца и захлопнул ее. Та легко сдвинулась на своих неземных петлях и закрылась над бесспорно светящимся камнем.
От резкого щелчка крышки что-то будто зашелестело в вечной черноте шпиля наверху, за люком. Крысы, без сомнения, единственные живые создания, выдавшие свое присутствие в этой проклятой громаде с тех пор, как он сюда вошел. И тем не менее этот шелест внутри шпиля ужасно напугал Блейка, так что он почти бездумно устремился вниз по винтовой лестнице, пересек омерзительный неф, вбежал в сводчатый подвал, выбрался в густеющий сумрак пустынной площади и поспешил по тесным, пропитанным страхом проулкам и авеню Федерал-Хилл в убежище центральных улиц и родных кирпичных тротуаров студенческого квартала.
В последующие дни Блейк никому не рассказал о своей экспедиции. Вместо этого он читал массу определенных книг, изучал хранившиеся в центре города газетные подшивки за многие годы и лихорадочно трудился над криптограммой из того кожаного томика, найденного в затянутой паутиной ризнице. Шифр, как понял он вскоре, был не из простых, и после долгих тщаний Блейк пришел к уверенности, что его языком не могли быть английский, латинский, греческий, французский, испанский, итальянский или немецкий. Очевидно, ему стоило черпать знания из самых глубоких источников своей странной эрудиции.
Каждый вечер к нему возвращалась старая тяга посмотреть на запад, и он, как прежде, видел среди ощетинившихся крыш далекого и наполовину сказочного мира черный шпиль. Но теперь в том появилась свежая нотка страха. Блейк знал о наследии злостных знаний, которые тот скрывал, и с этим знанием его воображение буйствовало новыми красками. Когда возвращались весенние птицы, он, наблюдая за их полетом на закате, представлял, что они избегали угрюмого одинокого шпиля еще пуще прежнего. Когда стая птиц к нему приближалась, Блейк думал, они развернутся и рассыплются в паническом замешательстве, и представлял безудержный щебет, не достигающий его через лежащие дотуда мили.
В июне дневник Блейка наконец сообщил о победе над криптограммой. Текст, как он обнаружил, был написал на темном языке акло, используемом в определенных злостных культах древности и известном ему лишь бегло из прежних исследований. Расшифрованное содержимое дневника выявилось удивительно сдержанным, но Блейк был откровенно потрясен и сбит с толку своими результатами. Имелись упоминания Обитателя Тьмы, пробужденного взиранием в Сияющий Трапецоэдр, и безумные домыслы о черных пропастях хаоса, откуда он был призван. Существо это, как говорилось, хранило все знания и требовало чудовищных жертв. Некоторые из записей Блейка выказывали страх, как бы существо, которое он, по своему предположению, призвал, не вырвалось на волю; хотя он тут же добавил, что уличные фонари создают для него непреодолимую преграду.
Он часто писал о Сияющем Трапецоэдре, называя его окном во все времена и пространства и прослеживая его историю с дней, когда он был создан на темном Югготе, еще прежде, чем Древние перенесли его на Землю. Он был бережно сохранен и помещен в диковинный ларец криноидными существами, жившими в Антарктике, позже найден в их обломках змеелюдьми Валузии, а затем в Лемурии, эоны спустя, в него вглядывались первые люди. Он пересекал дивные края и еще более дивные моря, тонул вместе с Атлантидой, прежде чем минойский рыбак поймал его в свою сеть и продал темноликим торговцам из Хема. Фараон Нефрен-Ка построил вокруг него храм с глухим склепом и совершил то, из-за чего его имя было стерто со всех памятников и из всех записей. Потом камень спал в развалинах того злостного сооружения, которое разрушили жрецы с новым фараоном до тех пор, пока лопата землекопа не извлекла его вновь, дабы ниспослать проклятие на человечество.
В начале июля газеты странным образом дополнили записи Блейка, пусть их заметки были до того кратки и небрежны, что только дневник сумел привлечь к ним всеобщее внимание. Судя по всему, после того как в страшную церковь проник незнакомец, на Федерал-Хилл стали распространяться новые страхи. Итальянцы шептались о необычных шорохах, стуках и царапанье, доносящихся из глухого темного шпиля, и призывали своих жрецов изгнать существо, которое вторгалось в их сны. Что-то, говорили они, непрерывно наблюдало за дверью, выжидая, когда наступит полная темнота, чтобы выйти наружу. В прессе упоминались давние местные суеверия, однако совсем не проливалось света на предысторию ужаса. Было очевидно, что нынешние молодые репортеры не были любителями старины. Описывая все это в своем дневнике, Блейк выражает довольно удивительное раскаяние и рассуждает о долге закопать Сияющий Трапецоэдр и изгнать то, что вызвал, позволив дневному свету проникнуть в тот омерзительно выпирающий шпиц. В то же время он, однако, выказывает опасную степень своего очарования и признается в болезненном стремлении, пронизывающем даже его сны, посетить проклятую башню и снова заглянуть в космические тайны пылающего камня.

Затем сообщение, вышедшее в «Джорнал» утром 17 июля, повергло автора дневника в подлинную лихорадку ужаса. Это была лишь одна из вариаций тех полушутливых заметок о суете на Федерал-Хилл, но Блейка она потрясла чрезвычайно. Ночью из-за грозы городская сеть освещения вышла из строя на целый час, и в этот промежуток затмения итальянцы едва не лишились рассудка от страха. Те, кто жил вблизи жуткой церкви, клялись, что существо, сидевшее в шпиле, воспользовалось возможностью при неработающих фонарях и спустилось в неф, где потом с грохотом возилось, повергая жителей в ужас. Пока наконец не взобралось в башню, откуда донесся звон разбивающегося стекла. Оно могло уйти в любое место, куда достигала тьма, и только свет всегда изгонял его прочь.
Когда ток вернулся, в башне возникла неистовая суматоха, поскольку даже слабый свет, сочащийся сквозь замаранные, закрытые ставнями окна, был для существа невыносим. Оно ускользнуло в свой непроглядный шпиль как раз вовремя, ведь длительное воздействие света выслало бы его обратно в бездну, из которой ее призвал безумный незнакомец. В час темноты вокруг церкви собрались молящиеся; они стояли световой гвардией под дождем с зажженными свечами и фонарями, кое-как защищенными сложенными листами бумаги и зонтами, дабы уберечь город от крадущегося во тьме кошмара. Те, что были ближе всех к церкви, утверждали, что однажды наружная дверь кошмарно задребезжала.
Но и это было не самое худшее. Тем вечером Блейк прочитал в «Буллетин» о том, что удалось найти репортерам. Осознав наконец выдающуюся ценность устрашающего материала, парочка из них бросила вызов неистовствующей толпе итальянцев и, тщетно подергав двери, прокралась в церковь через подвальное окно. Они обнаружили, что пыль в притворе и призрачном нефе была таинственно потревожена и всюду разбросаны ошметки сгнивших подушечек и атласной обивки лож. Всюду стоял неприятный запах, и то тут, то там виднелись желтые пятна и клоки чего-то обугленного. Открыв дверь в башню и выждав мгновение, подозревая, что услышат царапанье сверху, они обнаружили, что узкая винтовая лестница была почти начисто вычищена.
Саму башню схожим образом почти вымели. Репортеры рассказали о семиугольной каменной колонне, перевернутых готических стульях и странных гипсовых изваяниях, хотя о довольно странном металлическом ларце и старом изуродованном скелете упомянуто не было. Что тревожило Блейка сильнее всего – не считая намеков на пятна, угольки и дурные запахи, – так это последняя подробность, объяснявшая, откуда взялось разбитое стекло. Каждое из стрельчатых окон было выбито, а два из них – грубо и спешно затемнены атласной набивкой из лож и конским волосом из подушек, просунутыми в щели внутренних жалюзи. Набивка и пучки конского волоса валялись и на недавно подметенном полу, будто кому-то пришлось отвлечься от восстановления в башне совершенной черноты тех дней, когда были плотно завешены окна.
Пожелтевшие пятна и обугленные клоки нашлись и на лестнице, ведущей в шпиц, но когда один из репортеров по ней взошел, сдвинул в сторону люк и посветил фонариком в черное, необычайно зловонное пространство, то увидел лишь темноту и разнородный мусор из бесформенных обрывков, наваленный у проема. Объяснением, конечно, был признан подлог. Кто-то решил подшутить над суеверными жителями холма, либо какой-нибудь фанатик пожелал подстегнуть их страхи ради их же предполагаемого блага. Либо, может быть, некто из юных смышленых жителей устроил затейливый розыгрыш для всех окружающих. Когда полиция отправила своего сотрудника подтвердить выводы, случилось забавное. Трое сотрудников по очередно отыскали причины уклониться от задания, а четвертый взялся крайне неохотно и вернулся очень быстро, не добавив к отчету, предоставленному репортерами, ровно ничего.
С этого момента и далее в дневнике Блейка проявляется нарастающая волна подспудного страха и нервного предчувствия. Он укоряет себя за то, что ничего не сделал, и бурно рассуждает о последствиях следующего отключения электричества. Подтверждено, что во время гроз он трижды неистово звонил в электрическую компанию и просил принять отчаянные меры против перебоев. Временами его записи выражают беспокойство по поводу того, что репортеры, исследуя тенистую комнатку в башне, не обнаружили металлического ларца и камня, а также странным образом обезображенного скелета. Он предположил, что все это было убрано – куда, кем или чем, оставалось только догадываться. Но худшие опасения Блейка касались его самого и некой нечестивой связи, которую он чувствовал между своим сознанием и затаившимся ужасом в далеком шпиле – тем чудовищным ночным существом, которое он своей опрометчивостью призвал из непроглядно черных пространств. Похоже, он чувствовал, как нечто непрестанно воздействовало на его волю, и те, кто посещал его в тот период, вспоминают, как он сидел рассеянно за своим столом и пристально смотрел в западное окно на этот далекий холм, увенчанный шпицем и окутанный клубящимся над городом дымом. В своих записях Блейк монотонно сосредоточивается на определенных ужасных сновидениях и усилении нечестивой связи во сне. Также упоминается о ночи, когда он проснулся и обнаружил себя на улице, полностью одетым и бессознательно направляющимся с Колледж-хилл на запад. Вновь и вновь он рассуждает о том, что существо из шпиля знает, где его найти.
На неделе, последовавшей за 30 июля, у Блейка случился нервный срыв. Он не одевался и заказывал еду по телефону. Посетители отмечали веревки, которые он держал рядом с кроватью, – он пояснял это тем, что снохождение вынуждало его каждую ночь привязывать себя за лодыжки узлами, которые либо удержат его, либо разбудят от попыток их развязать.
В своем дневнике он рассказал об ужасном переживании, которое и привело его к полному расстройству. Отойдя ко сну вечером тридцатого числа, он внезапно обнаружил себя блуждающим на ощупь в почти черном пространстве. Там он видел только короткие, слабые горизонтальные полосы голубоватого света, но чувствовал всеподавляющее зловоние и слышал причудливую мешанину мягких, вороватых звуков, исходивших сверху. Куда бы он ни двинулся, он обо что-то спотыкался, и при каждом шуме сверху доносился ответ – смутный шелест вперемешку с осторожным трением дерева по дереву.
Один раз он нащупал руками каменную колонну, но постамент ее был пуст, а потом обнаружил, что сжимает перекладины встроенной в стену лестницы, неуверенно взбираясь в некую область более сильного зловония, где на него обрушился горячий поток обжигающего ветра. У Блейка перед глазами заиграло многообразие калейдоскопических образов, каждый из которых спустя время растворялся в картинку безмерной, неизъяснимой бездны ночи, где кружились солнца и миры еще более кромешной черноты. Он вспомнил древние легенды об Абсолютном Хаосе, в чьем центре раскинулся слепой бог-идиот Азатот, Владыка Всего Сущего, окруженный своей порхающей ордой безмозглых и бесформенных танцоров, убаюканный монотонной трелью демонической флейты в несказанных лапах.
Затем резкий звук из внешнего мира вырвал мужчину из оцепенения и выявил невыразимый ужас его положения. Что это было, он не знал – возможно, какой-нибудь запоздалый взрыв фейерверка, какие все лето слышались на Федерал-Хилл, где местные чествовали своих разнообразных покровителей или святых из своих родных деревень в Италии. Как бы то ни было, Блейк громко вскрикнул, отчаянно спрыгнул с лестницы и вслепую побрел через захламленный пол почти неосвещенной комнаты, в которой очутился.
Он тотчас понял, где находился, и опрометью бросился вниз по узкой винтовой лестнице, спотыкаясь и ушибаясь при каждом повороте. Затем, словно в кошмаре, побежал через просторный, затянутый паутиной неф, чьи призрачные своды уходили в область скалящихся теней, вслепую пробрался через загроможденный подвал, потом по угрюмому, безмолвному городу высоких черных башен и вверх по крутому восточному утесу к собственной старинной двери.
Придя утром в сознание, он обнаружил, что лежит на полу своего кабинета полностью одетый. Он был весь в грязи и паутине, и каждый дюйм его тела оказался изранен и покрыт синяками. Посмотревшись в зеркало, Блейк увидел, что его волосы сильно опалены, а к верхней одежде словно прилип едва уловимый неприятный запах. Вот тогда у него и случился срыв. Впоследствии, изможденно расхаживая в халате, он почти только тем и занимался, что взирал в западное окно, содрогаясь от предвкушения грозы, и строчил неистовые записи в дневнике.
Великая буря разразилась незадолго до полуночи 8 августа. Световые вспышки неоднократно ударяли во всех частях города, поступали сообщения о двух шаровых молниях. Дождь шел стеной, а непрерывный гром вызывал бессонницу у тысяч людей. Блейк совершенно обезумел от страха за свою электрическую систему и пытался позвонить в компанию около часа ночи, однако электроснабжение к тому времени было временно отключено из соображений безопасности. Он записывал обо всем в своем дневнике – крупные, дерганые и часто неразборчивые иероглифы, а также заметки, нацарапанные вслепую во мраке, сами по себе указывали на возрастающее помешательство и отчаяние.
Ему пришлось погрузить дом во тьму, чтобы различить что-то за окном, и, судя по всему, бо льшую часть времени он провел за своим столом, тревожно вглядываясь сквозь дождь, через блестящие мили крыш в центре города, на созвездие далеких огней, отмечавших Федерал-Хилл. Временами он неуклюже заносил что-то в свой дневник, где позднее были обнаружены две страницы разрозненных фраз наподобие: «Свет не должен гаснуть», «Оно знает, где я», «Я должен его уничтожить» и «Оно зовет меня, но на сей раз это, должно быть, не сулит мне вреда».
Затем света не стало по всему городу. Это случилось в 2:12 ночи, судя по данным электростанции, однако в дневнике Блейка время не указывается. Там написано просто: «Свет отключился – помоги мне Господь». На Федерал-Хилл собрались такие же встревоженные наблюдатели, как и он, и промокшие от дождя кучки людей шагали по площадям и переулкам вокруг зловещей церкви с прикрытыми зонтами свечами, электрическими фонарями, масляными лампами, распятиями и всевозможными непонятными подвесками, какие были распространены на юге Италии. Они с благословением встречали каждую вспышку молнии и боязливо водили правыми руками, изображая свои загадочные знаки, когда разряды молний ослабевали или прекращались совсем. Поднявшийся ветер задувал большинство свечей, из-за чего все погружалось в пугающую темноту. Кто-то разбудил отца Мерлуццо из церкви Спирито-Санто, и тот поспешил на сумрачную площадь, чтобы прочитать все речи, какие только могли помочь. Из почерневшей башни исходили беспокойные и таинственные звуки, и теперь это не вызывало никаких сомнений.
О том, что произошло в 2:35, нам известно из свидетельств священника, молодого, умного и хорошо образованного; патрульного Уильяма Дж. Монахана из центрального участка, ответственнейшего сотрудника, который прервал свой обход, чтобы осмотреть скопление людей; и большинства из семидесяти восьми человек, собравшихся вокруг церковной насыпи, особенно тех, кто находился в той части площади, откуда был виден восточный фасад. Конечно, не случилось ничего такого, что следовало бы признать выходящим за рамки природного порядка. Возможных объяснений произошедшего существует немало. Никто не заявит с уверенностью о смутных химических процессах, происходящих в огромном, древнем, затхлом и давно заброшенном здании, полном разнородного содержимого. Ядовитые испарения, самопроизвольное воспламенение, давление газов, вызванное длительным распадом, – могло возникнуть любое из бесчисленных явлений. К тому же, разумеется, нельзя исключать вероятность намеренного подлога. Происшествие, не занявшее и трех минут, могло оказаться довольно простым само по себе. Отец Мерлуццо, всегда славившийся своею щепетильностью, то и дело поглядывал на часы.
Началось все с отчетливого нарастания глухой возни, которая слышалась из темной башни. Некоторое время из церкви уже исходила странная, неприятная вонь, а теперь она стала выразительной и устойчивой. Затем наконец затрещало дерево, и что-то большое и тяжелое обрушилось во двор под насупленным восточным фасадом. Теперь, когда не горели свечи, башня стала невидима, однако люди знали, что упало не что иное, как закопченный ставень восточного окна.
Сразу вслед за этим с невидимой высоты хлынул совершенно невыносимый смрад, от которого дрожащие наблюдатели стали задыхаться и мучиться тошнотой, а те, кто был на площади, едва не пали ниц. В то же мгновение воздух содрогнулся от вибрации, будто вызванной хлопаньем крыльев, и внезапный порыв восточного ветра, такой яростный, как ни один доселе, посрывал с собравшихся шляпы и выхватил у них мокрые зонты. Ничего определенного не было видно в ночи без свечей, хотя некоторым наблюдателям, кто глядел вверх, почудилось, будто они различили в чернильном небе огромное расползающееся пятно еще более густой черноты – что-то наподобие бесформенного облака дыма, которое со скоростью метеорита уносилось на восток.
И на этом все. Наблюдатели оцепенели от страха, благоговения и немощи, они едва понимали, что им делать и делать ли что-нибудь вообще. Не зная, что случилось, они не оставляли своего бдения; и мгновение спустя вознесли молитву, когда наводненные небеса разорвала резкая вспышка запоздалой молнии, и за ней последовал оглушительный грохот. Спустя полчаса дождь прекратился, а еще через пятнадцать минут вновь зажглись уличные фонари, отправив усталых, перепачканных наблюдателей по домам.
На следующий день газеты упомянули о случившемся лишь мельком в связи с общими сведениями о минувшей буре. Похоже, что сильнейшая молния и оглушительный раскат, последовавшие за событиями на Федерал-Хилл, выявились еще более значительными несколько восточнее, где также был замечен взрыв необычного зловония. Особенно это происшествие было замечено на Колледж-хилл, где грохот разбудил всех спящих жителей и породил немало недоуменных измышлений. Из числа тех, кто к тому часу не проснулся, несколько человек видели ненормальную вспышку света вблизи вершины холма либо заметили необъяснимый порыв ветра, который почти сорвал листья с деревьев и уничтожил растения в садах. Было решено, что это, должно быть, лишь одинокая, внезапная молния, которая ударила где-то поблизости, хотя следов удара впоследствии нигде не видели. Юноше из дома братства Тау Омега показалось, будто он увидел в воздухе гротескный, отвратительный клуб дыма, как раз в тот миг, когда случилась та вспышка, однако его наблюдение никто не подтвердил. Впрочем, все немногочисленные свидетели сходятся во мнении, что на район обрушился мощный порыв западного ветра с волной невыносимого смрада, после чего раздался запоздалый гром; при этом были также удостоверены свидетельства о непродолжительном запахе гари, распространившемся вслед за громом.
Эти вопросы весьма тщательно обсуждались ввиду их возможного отношения к смерти Роберта Блейка. Студенты из дома Пси Дельта, чьи верхние окна выходили в кабинет Блейка, утром 9 августа заметили смутное белое лицо за обращенным к западу окном и изумились его выражению. Когда же вечером увидели то же лицо в том же положении, студенты обеспокоились и решили ждать, покуда в квартире зажжется свет. Позднее они позвонили в звонок темной квартиры, а потом наконец дверь вышиб полицейский.
Неподвижное тело ровно сидело за столом у окна, а когда вошедшие увидели остекленевшие вытаращенные глаза и следы острого судорожного страха на искаженных чертах лица, они отвернулись в болезненном смятении. Вскоре после этого судебный медик провел осмотр и, несмотря на уцелевшее окно, пришел к выводу, что причиной смерти послужило поражение электрическим током либо нервное напряжение, вызванное электрическим разрядом. На страшное выражение лица он при этом не обратил внимания, сочтя его маловероятным результатом глубокого потрясения, испытанного человеком с таким чрезмерным воображением и неудержимыми чувствами. О последних качествах он заключил по книгам, картинам и рукописям, найденным в квартире, а также нацарапанным вслепую заметкам в дневнике, что лежал на столе. Блейк продолжал свои безумные записи до последнего, и в его судорожно сжатой правой руке нашли карандаш со сломанным кончиком.
Записи после отключения света были весьма разрознены и доступны для понимания лишь отчасти. Некоторые следователи сделали по ним выводы, значительно отличающиеся от официального материалистического заключения, однако подобные догадки имели мало шансов найти поддержку среди заскорузлых умов. Делу сих пылких теоретиков не сумел помочь и поступок суеверного доктора Декстера, который выбросил загадочный ларец с угловатым камнем – который, безусловно, светился сам по себе в глухом черном шпиле, где его нашли, – в самый глубокий канал залива Наррагансетт. Чрезмерное воображение и невротическая несдержанность Блейка, усугубленные знанием о злостном былом культе, чьи поразительные следы обнаружил, сформировали устойчивую интерпретацию, которая и привела к тем последним лихорадочным записям. Вот они все – по крайней мере, те из них, что можно разобрать:

Света так и нет – должно быть, уже пять минут. От света зависит все. Даст Яддит, его включат!.. Сквозь него проходит, кажется, некое воздействие… Дождь, гром и ветер такие, что ничего не услышать… Существо завладевает моим разумом…
Затруднения с памятью. Я вижу то, чего никогда не знал прежде. Другие планеты, другие галактики… Темнота… Свет молний кажется тьмой, а тьма кажется светом…
То, что я вижу в кромешной тьме, не может быть настоящим холмом и церковью. Наверняка это изображение на сетчатке, оставшееся после вспышек молний. Да пусть небеса выведут итальянцев со свечами, если молнии перестанут сверкать!
Чего я боюсь? Не воплощение ли это Ньярлатхотепа, кто в древнем помраченном Кхеме принял людскую форму? Я помню Юггот, и более далекий Шаггаи, и абсолютную пустоту черных планет…
Долгий, стремительный полет сквозь пустоту… нельзя пересечь вселенную света… воссозданный по мыслям, заточенным в Сияющем Трапецоэдре… послать его сквозь ужасные бездны свечения…
Меня зовут Блейк – Роберт Харрисон Блейк, 620 Ист-Кнапп-стрит, Милуоки, Висконсин… Я нахожусь на этой планете…
Азатот смилуйся! – молнии больше не сверкают – ужасно – я вижу все не зрением, а чудовищным чувством – свет есть тьма а тьма есть свет… те люди на холме… гвардия… свечи и заклинания… священники…
Ощущение расстояния исчезло – далекое близко а близкое далеко. Нет света – нет стекла – вижу тот шпиль – башню – окно – слышу – Родерик Ашер – я безумен или схожу с ума – существо ворочается и копошится в башне – я это оно а оно это я – я хочу выбраться… должен выбраться и объединить силы… оно знает где я…
Я Роберт Блейк, но я вижу башню во тьме. В ней чудовищный запах… чувства преображены… ставень в окне башни трещит и подается… Иа… нгаи… йгг…
Я вижу – оно идет сюда – ветер ада – титаническое пятно – черные крылья – Йог-Сотот спаси меня – тройственный палящий глаз…

Праздник

Efficiunt Daemones, ut quae non sunt, sic tamen quasi sint, conspicienda hominibus exhibeant.
Lactantius

Я находился далеко от дома; восточное море очаровало меня. В сумерках я слышал, как оно бьется о скалы, и знал, что увижу его прямо за холмом, на котором искривленные ивы дрожали на фоне чистого неба и первых вечерних звезд. Предки призвали меня в старое поселение, лежавшее за этой рощей, и я шагал по дороге, припорошенной мелким, свежим снегом, поднимавшейся к мерцавшему между деревьев Альдебарану и к древнему городу, который я часто видел во сне и ни разу – наяву.
Близился Юлтайд – праздник, который люди теперь зовут Рождеством, хотя в глубине души знают, что он старше Вифлеема и Вавилона, Мемфиса и самого человечества. Близился Юлтайд, и я наконец пришел в древний приморский город, где мои родичи жили и справляли его в стародавние времена, когда он был запрещен, – в город, где они велели своим сыновьям проводить торжество раз в столетие, дабы изначальные тайны не канули во мрак времен. Мой народ был древним – даже три века назад, когда этот край еще заселялся, и странным. Смуглые, скрытные люди явились из опиумных южных садов, где росли орхидеи. Прежде чем овладеть речью голубоглазых рыбаков, они говорили на другом языке, а ныне рассеялись по стране, связанные лишь таинствами, которые не мог постичь ни один из живущих. Я оказался единственным, кто вернулся в старый рыбацкий городок, следуя за легендой, ибо только бедные и одинокие ее помнят.
С вершины холма я увидел Кингспорт, сверкающий инеем и простертый в сумерках. Заснеженный Кингспорт, со старыми флюгерами и шпилями, коньками и дымниками на трубах, пристанями и мостиками, ивами и кладбищами, – бесконечный лабиринт узких, кривых улочек вокруг устремленного в небо, увенчанного церковью и не тронутого временем утеса. Колониальные дома кренились во все стороны на разной высоте, словно разбросанные ребенком кубики, седая древность парила, раскинув крыла над побелевшими от мороза фронтонами и двускатными крышами. Оконца над дверьми, похожие на раскрытые веера, и другие, с разделенными рамой стеклышками, поочередно загорались в холодных сумерках, дабы присоединиться к Ориону и допотопным звездам, глядевшим на ветхие причалы, о сваи которых билось темное, первобытное море, чьи волны в незапамятные времена принесли сюда моих предков.
На холме у дороги возвышался еще один утес, суровый и выветренный. Присмотревшись, я понял, что это кладбище – черные надгробия вздымались из-под снега зловеще, как ногти гигантского трупа. Дорога, на которой замело все следы, выглядела заброшенной. Изредка мне казалось, что я слышу в ветре жуткий скрип виселицы. Четырех моих родичей вздернули за колдовство в 1692-м, вот только я не знал, где именно.
Дорога свернула к морю, и я навострил уши, пытаясь расслышать шум вечернего веселья в городке, но вокруг было тихо. Подумав о времени года, я решил, что обычаи старых пуритан могут меня удивить. Возможно, они молились молча – в сердцах своих. Я не слышал рождественских песен, не видел гуляк – просто шел мимо слабо освещенных фермерских домиков, вдоль темных каменных стен. На соленом ветру скрипели вывески старых лавок и приморских таверн, под сенью колонн поблескивали дверные молотки – в свете, сочившемся из маленьких занавешенных окон, едва удавалось различить улицы.
Я видел карты города и знал, где поселились мои родственники. Мне говорили, что меня узнают и примут, ибо легенда живет долго. Я поспешил по Бэк-стрит на Серкл-корт и, скрипя свежим снегом на единственной мостовой в городе, к Грин-лейн, уводившей от крытого рынка. Старые карты не лгали и не доставили мне неприятностей, хотя жители Аркхема, вероятно, ошиблись, сказав, что здесь ходят трамваи, ведь провода не попались мне на глаза. Впрочем, снег в любом случае укрыл бы пути.
Я был рад, что решил прогуляться – с холма белый город смотрелся просто чудесно, и мне захотелось как можно скорее постучать в дверь своих родственников, живших на Грин-лейн – в седьмом доме слева. Его древняя остроконечная крыша царапала небо, а второй этаж выдавался вперед – так строили до 1650 года.
Когда я подошел к дому, внутри горел свет. Увидев ромбовидные окна, я понял, что это жилище почти не изменилось с давних времен. Верхняя его часть, нависшая над узкой, заросшей травой улицей, почти касалась второго этажа дома напротив, образуя подобие туннеля, и низкое каменное крыльцо не занесло снегом. Тротуара я не заметил, но у многих домов были высокие двери, к которым вели два пролета ступеней с железными перилами. Это казалось странным – я только приехал в Новую Англию и никогда не видел ничего подобного. Кингспорт понравился бы мне больше, если бы на снегу виднелись следы, на улицах – люди, а шторы хотя бы на нескольких окнах были открыты.
Стукнув в дверь старым железным молоточком, я отчего-то испугался. Тревога сжала мне сердце – возможно, причинами тому были фантастичность моей миссии, хмурый вечер и неестественная тишина древнего города со странными обычаями. Когда на мой стук ответили, я понял, что действительно боюсь, ведь прежде, чем дверь, скрипя, отворилась, не слышал за ней шагов. Впрочем, страх быстро исчез. На пороге стоял старик в халате и тапочках, и мягкие черты его лица меня успокоили. Жестами он объяснил, что нем, и вывел изысканное старомодное приветствие палочкой для письма на восковой табличке, которую держал в руке.
Старик поманил меня в озаренную свечами комнату с низким потолком, открытыми стропилами и темной, тяжелой, немногочисленной мебелью семнадцатого века. Все здесь дышало прошлым – каждая вещь говорила о былых днях. Я увидел зев камина и прялку, за которой, спиной ко мне, склонилась старуха в слишком свободном платье и широкополом капоре. Несмотря на праздничный вечер, она тихо вращала колесо. В воздухе повисла странная сырость, и я удивился, что никто не разжег огня.
Слева скамья-ларец с высокой спинкой смотрела на закрытые шторами окна. Я решил, что на ней кто-то сидит, хотя и не был в этом уверен. Мне совсем не нравились мое окружение и обстановка, и прежняя тревога вернулась. Она лишь росла оттого, что прежде ее успокаивало, ведь, чем больше я смотрел на ласковое лицо старика, тем сильнее пугали меня его мягкие черты. Глаза не двигались, кожа походила на воск. Наконец, я решил, что передо мной не лицо, а дьявольски искусная маска. Меж тем пухлые руки, затянутые в перчатки, вывели на табличке, что мне нужно немного подождать, прежде чем мы отправимся на праздник.
Указав на кресло, стол и стопку книг, старик вышел из комнаты. Присев, чтобы почитать, я заметил плесень на древних томах. Среди них были дикие «Чудеса науки» старого Морристера, ужасная, опубликованная в 1681 году Saducismus Triumphatus  Джозефа Гленвилля, шокирующая Daemonolatreia  Ремигия, напечатанная в 1595 году в Лионе, и, хуже всего, неупоминаемый Necronomicon  безумного араба Абдулы Альхазреда в запрещенном латинском переводе Олауса Вормиуса; прежде я никогда не видел этой книги, но слышал, как о ней шептали воистину чудовищные вещи. Никто не говорил со мной, но я различал скрип вывесок на ветру и жужжание прялки, колесо которой снова и снова вращала старуха в чепце.
Я подумал, что книги, комната и люди выглядели зловеще и жутко, но, подчиняясь старой традиции предков, что призвала меня на странное торжество, решил ничему не удивляться. Начал читать, и вскоре меня, охваченного дрожью, зачаровали строки проклятого Некрономикона, чье содержание и тайны были слишком ужасны для души и рассудка. И все же мне стало не по себе, когда одно из окон, на которое смотрела скамья-ларец, скрипнуло, точно его тихонько открыли. Следом раздалось жужжание, не походившее на гул старухиной прялки. Ничего особенного, решил я, хотя карга сучила нить, как паук, а древние часы внезапно начали бить. После этого ощущение, что кто-то сидит на скамье, пропало, и я лихорадочно читал, пока не вернулся старик – в сапогах и древнем свободном одеянии. Он сел на ту самую скамью, и мне не удалось взглянуть ему в лицо. Ожидание было тревожным, а богомерзкие книги в руках лишь усиливали это чувство. Когда пробило одиннадцать, старик поднялся, подплыл к огромному резному сундуку в углу и достал из него два плаща с капюшонами, один он надел сам, другой накинул на плечи старухи, прекратившей свою монотонную работу. Затем оба они направились к выходу. Женщина кое-как ковыляла, а старик взял книгу, которую я читал, и поманил меня за собой, закрыв капюшоном бесстрастное лицо или маску.
Мы вышли в темный, пугающий лабиринт невероятно древнего города и с каждым шагом погружались в него все глубже. Огни в занавешенных окнах исчезали один за другим, и только Сириус ухмылялся, взирая на толпу в рясах и капюшонах, в которую со всех порогов вливались новые молчаливые участники. Чудовищная процессия заняла нашу и соседнюю улицы, струясь мимо поскрипывающих вывесок и устаревших фронтонов, соломенных крыш и ромбовидных окон по крутым дорожкам, над которыми смыкались ветхие дома, по лужайкам и кладбищам, где фонари, качаясь в руках, плясали, как пьяные звезды.
В безмолвной толпе я следовал за своими немыми провожатыми, подталкиваемый неестественно мягкими локтями, теснимый слишком уж пухлыми телами, но не различал ни одного лица и не слышал ни слова. Вверх, вверх, вверх ползли жуткие колонны, и я увидел, что все они сходятся на перекрестке обезумевших улиц – на холме в центре города, где стояла величественная белая церковь. Я заметил ее еще с дороги, когда смотрел на Кингспорт в опускавшихся сумерках, а теперь содрогнулся, ибо Альдебаран завис прямо над ее призрачным шпилем.

Вокруг церкви простиралась пустошь, на ней было кладбище, залитое бледными лунными лучами, и неухоженная, кое-как мощенная площадь, с которой ветер сдул почти весь снег. По обеим ее сторонам стояли допотопные дома с остроконечными крышами и нависающими фронтонами. Блуждающие огоньки плясали над могилами, роняя блики на жуткий пейзаж и странным образом не отбрасывая теней. За кладбищем домов не было. Взглянув с вершины холма, я увидел отражения звезд в гавани, но не сам город, скрытый во мраке. Лишь иногда фонарик, жутковато подпрыгивая, спешил извивами улиц, чтобы влиться в толпу, тихо вплывавшую в церковь. Я ждал, пока все горожане, даже отставшие, не проскользнули в темный проем. Старик тянул меня за рукав, но мне хотелось оказаться последним. Наконец я вошел внутрь – за зловещим провожатым и древней пряхой. Шагнув за порог в кишевший горожанами, полный неведомой тьмы храм, я обернулся и взглянул на мир, оставшийся позади. Блуждающие огни струили болезненное, зеленоватое сияние на мостовую, и меня охватила дрожь. Ветер смел с пустоши почти весь снег, но несколько белых пятен еще лежало на дорожке у двери, и, украдкой взглянув на них, я не поверил своим глазам, не обнаружив ни следа своих или чужих ног.
Церковь едва освещали принесенные фонари, ведь большая часть толпы уже исчезла. Горожане плыли между рядами белых скамеек с высокими спинками ко входу в склепы, мерзко зиявшему прямо перед кафедрой, а затем бесшумно скользили вниз. Как оглушенный, я последовал по истертым ступеням в сырую, душную крипту. Хвост ночного шествия зловеще извивался – на моих глазах, горожане вползли в великолепный склеп; и мне стало еще страшнее, ибо я заметил отверстие в плитах пола, в котором они исчезали. Еще секунда, и мы спускались по жуткой лестнице, сложенной из грубо отесанных булыжников, узкой, витой, сырой и зловонной, уводившей в самые недра холма, а с темных каменных стен сочилась влага и сыпался известковый раствор. Безмолвное, потрясающее душу нисхождение продолжалось, и через несколько ужасных минут я заметил, что ступени изменились – теперь они были вырублены в скале. Меня тревожило, что я не слышал ни шагов сотен горожан, ни их возможного эха. Мы спускались целую вечность, и мне на глаза стали попадаться боковые ходы или червоточины, ведущие из неведомых темных нор в эту служившую ночному таинству шахту. Вскоре они были повсюду – нечестивые катакомбы, хранившие безымянное безумие, и выдыхаемая ими ядовитая, гнилостная вонь сделалась нестерпимой.
Я понял, что мы, вероятно, спустились к сердцу горы и оказались под Кингспортом, и содрогнулся при мысли о том, насколько стар и источен подземным злом этот город.
Затем я увидел страшное, бледное мерцание, услышал мягкий, зловещий плеск кромешных вод и вновь содрогнулся при мысли о том, что принесла мне ночь. С горечью я пожелал, чтобы предки не звали меня на это изначальное таинство. Ступени стали шире, и послышался другой звук – тонкая, жалобная, насмешливая трель флейты. Внезапно мне открылась безграничная преисподняя – огромный, поросший грибницей берег, освещенный поднимавшимся из недр столпом зловещего зеленого пламени. Волны широкой маслянистой реки омывали его, струясь из неведомых бездн в чернейшие хляби древнего океана.
Борясь с дурнотой и хватая ртом воздух, я взирал на нечестивый Эреб гигантских поганок, лепрозный огонь и мутные воды и увидел, что фигуры в плащах обступили полукругом столп пламени. Предо мной разворачивалось таинство старше рода людского, что пребудет, когда человечество канет во мрак, изначальный ритуал солнцестояния – обещание весны за метелями, праздник огня и бессмертной листвы, света и музыки. В стигийском гроте я смотрел, как горожане исполняют его, почитая столп жуткого пламени и бросая в воды пригоршни липких лишайников, поблескивавших зеленью в хлорозном сиянии. Я видел все это и заметил бесформенную тварь, сидевшую на корточках вдали от света, выдувая из флейты пронзительные ноты. Несмотря на музыку, мой слух уловил зловещий приглушенный шелест в отравленной, кромешной тьме у нее за спиной. Но сильнее всего страшил меня огненный столп, подобно лаве поднимавшийся из непостижимых глубин, не отбрасывавший тени, как должно настоящему пламени, и расцветивший ржавые своды ядовитыми медно-зелеными отсветами. Его бурлящие языки не давали тепла, но казались липкими, как длани трупа.
Старик, что привел меня на торжество, подполз к ужасному огню и теперь творил отрывистые церемониальные жесты. Горожане пали ниц, стоило ему вскинуть над головой омерзительный Necronomicon , который он принес с собой. Я тоже простерся пред пламенем, ибо был призван на праздник писаниями предков. Затем старик подал знак сокрытому среди теней музыканту, и жалобная мелодия стала громче и сменила тональность, ввергнув меня в глубины немыслимого, нежданного ужаса. Трепеща, я приник к поросшей лишайником земле, окаменев от страха, рожденного не в этом и не в ином мире, но в безумных пространствах меж звезд.
Из невообразимой тьмы за гнилостным сиянием холодного пламени, с полей Тартара, мимо которых маслянистая река катила свои зловещие воды, безмолвно и внезапно, ритмично хлопая крыльями, слетела стая ручных, дрессированных гибридов. Ничей взор не смог бы постичь их облик, ничей разум – осознать его и не повредиться. Они не были ни воронами, ни кротами, ни стервятниками, ни муравьями, ни нетопырями, ни гнилыми трупами, но соединили в себе всю эту мерзость, и я не могу и не должен их вспоминать. Прихрамывая и подпрыгивая, твари приближались на перепончатых лапах и кожистых крыльях. Они достигли праздничной толпы, и фигуры в рясах принялись хватать и седлать их. Один за другим горожане улетали по течению полуночной реки, исчезая в ужасающих норах и ходах, где ядовитые ручьи бежали к страшным, невиданным водопадам.
Древняя пряха скрылась вместе с шабашем, а старик медлил – лишь оттого, что я отказался, когда он жестом велел мне выбрать зверя и тоже отправиться в полет. Кое-как поднявшись на ноги, я заметил, что бесформенный флейтист исчез, но две твари терпеливо стоят неподалеку. Я попятился, и старик достал палочку для письма и табличку. Он вывел, что является истинным посланником моих предков, проводивших ритуал Юлтайда в этом древнем месте, и что мне велели сюда вернуться, а самые важные таинства еще впереди. Его почерк был старомодным, и, так как я все еще колебался, старик вынул из складок своего свободного одеяния перстень с печаткой и часы; на обоих предметах красовался герб моей семьи, подтверждавший его слова. Впрочем, это было ужасное доказательство, ибо в пожелтевших от времени письмах я прочел, что часы похоронили вместе с моим прапрапрапрадедом в 1698 году.
Старик снял капюшон, чтобы указать на наше сходство, но я только содрогнулся, уверенный, что предо мной не лицо, а дьявольская восковая маска. Хлопавшие крыльями звери теперь беспокойно когтили лишайник, и мне стало ясно, что мой спутник тоже теряет терпение. Одна из тварей попятилась, и он резко развернулся, чтобы ее остановить. От внезапного движения восковая маска перекосилась, открыв его «голову». А затем я бросился в подземную реку, струившуюся к морским гротам, ведь кошмар отрезал меня от каменной лестницы, по которой мы спустились. Я нырнул в гнилостный сок преисподнего ужаса, дабы безумными криками не привлечь скрытые в чумных безднах могильные легионы.
Врачи сообщили, что меня нашли на рассвете в гавани Кингспорта. Я едва не замерз насмерть и плыл, цепляясь за доску – она меня и спасла. Мне сказали, что прошлым вечером на холме я свернул не туда и упал с утеса у Орандж-пойнт – к такому выводу пришли, изучив следы на снегу. Я не знал, что ответить, ведь все было не так. Город выглядел иначе – за большим окном виднелось море крыш, но только одна из пяти была древней, а с улицы доносился шум трамваев и автомобилей. Врачи настаивали, что мы в Кингспорте, и я не мог этого отрицать. Узнав, что больница расположена рядом со старым кладбищем на Централ-хилл, я начал бредить, и меня отправили в Аркхем, в лечебницу Святой Марии, где обо мне могли позаботиться. Там было хорошо – доктора отличались широкими взглядами и даже помогли достать копию проклятого, написанного Альхазредом Некрономикона, спрятанную от чужих глаз в библиотеке Мискатоникского университета. Они говорили о психозе и согласились, что мне стоит покончить с гнетущими мыслями.
Так я снова нашел ту ужасную главу и опять содрогнулся, ибо ничего нового в ней не было. Что бы ни говорили следы на снегу, я читал ее раньше в месте, о котором лучше забыть. Никто наяву не напомнил бы мне об этом, но мои сны были исполнены ужаса из-за фраз, которые я не смел повторить. В моих силах процитировать только один параграф – я перевел его как мог с вульгарной латыни.
«Глубочайшие каверны, – писал безумный араб, – нельзя измерить взором, ибо чудеса их ужасны и необычайны. Проклята земля, в которой мертвые мысли обретают новую жизнь и странные воплощения, зол разум, не заключенный в черепе. Мудро сказал Ибн Шакабао: счастлива могила без колдуна, блажен город, где все чародеи обратились во прах, ведь давно говорят, что душа отступника не спешит из кладбищенской глины, но собирается с силами и наставляет червя пирующего. Из гнили восстает скверна, и мрачные падальщики облекаются воском, дабы ее поглотить, и пухнут, дабы ее разносить. Тайные червоточины ведут к земным порам, и твари, рожденные ползать, научились ходить».

ТВАРЬ НА ПОРОГЕ

I

Правда, что я выпустил шесть пуль в голову своего лучшего друга, и все же этим свидетельством надеюсь доказать, что не являюсь убийцей. Сперва меня назовут сумасшедшим – безумнее человека, которого я застрелил в палате аркхемской лечебницы для душевнобольных. Затем некоторые из читателей взвесят каждое мое утверждение, сопоставят их с известными фактами и зададутся вопросом, мог ли я поступить иначе, узрев этот ужас – эту тварь на пороге.
До того момента я тоже видел лишь безумие в диких историях, свидетелем которых оказался, и по сей день продолжаю гадать, не ошибся или не обезумел ли я. Не знаю. Впрочем, остальные могут рассказать странные вещи об Эдварде и Асенат Дерби, и даже у опытных полицейских не нашлось объяснения последнему ужасному визиту. Они кое-как состряпали теорию о мерзкой шутке или предупреждении со стороны уволенных слуг, в глубине души понимая, что правда куда более кошмарна и невероятна.
Итак, я заявляю, что не убивал Эдварда Дерби. Скорее отомстил за него и таким образом очистил землю от мерзости, чье существование обрушило бы на человечество несказанные ужасы. Кромешные тени подступают к нашим дневным путям, и время от времени проклятые души выходят на свет. Когда это происходит, человек, открывший правду, должен сразить зло, несмотря на последствия.
Я знал Эдварда Пикмана Дерби всю его жизнь. В два раза младше меня, он развивался так быстро, что, когда ему исполнилось восемь, а мне шестнадцать, у нас оказалось много общего. Я не знал более выдающегося вундеркинда. В возрасте семи лет он писал мрачные, фантастические, почти чудовищные стихи, поражавшие его учителей. Возможно, на столь ранний расцвет повлияли домашнее обучение, одиночество и окружавший его уют. Единственный ребенок в семье, он обладал слабой конституцией. Постоянные хвори пугали не чаявших в нем души родителей, и те не упускали его из виду. Ему не дозволялось гулять без няни, и редко выпадал шанс свободно играть с другими детьми. Все это, несомненно, породило странную внутреннюю жизнь в мальчике с воображением, не скованным никакими рамками.
Так или иначе, его детские познания были огромны и удивительны, как и написанные мимоходом сочинения, захватившие меня, несмотря на разницу в возрасте. К этому времени я приобрел некий вкус к гротеску в искусстве и нашел в этом малыше редкую родственную душу. На нашу общую любовь к чудесам и теням без сомнения повлиял древний, ветхий и смутно пугающий город, в котором мы жили, – проклятый ведьмами, окутанный легендами Аркхем, – лес просевших двускатных крыш и осыпающихся георгианских перил, веками прислушивающийся к мрачному шепоту реки Мискатоник.
Время шло. Я занялся архитектурой и отбросил желание проиллюстрировать книгу демонических поэм Эдварда, хотя нашей дружбе это не помешало. Странный гений юного Дерби расцвел, и, когда ему исполнилось восемнадцать, сборник его инфернальных стихотворений, изданный под названием «Азатот и другие ужасы», стал настоящей сенсацией. В ту пору он активно переписывался с обладавшим дурной славой поэтом-бодлерианцем Джастином Джеффри, что сочинил «Людей монолита», а затем, в 1926 году, изошел криком в лечебнице для душевнобольных после поездки в зловещую, овеянную темными слухами болгарскую деревушку.
Однако Дерби не хватало уверенности в себе, повседневные дела ставили его в тупик. Виной тому было тепличное существование юноши. Его здоровье улучшилось, но привычка во всем полагаться на старших, внушенная ему чрезмерно заботливыми родителями, осталась. Он никогда не путешествовал один, не принимал самостоятельных решений и избегал любой ответственности. С первого взгляда на Дерби становилось ясно: ему не сделать карьеры и не преуспеть в собственном деле, – но состояние его семьи было так велико, что это не казалось трагедией. Годы шли, а внешность его оставалась обманчиво юной. Белокурый и голубоглазый, он напоминал мальчишку свежестью кожи и никак не мог отрастить усы. Голос его был звонким и нежным, а сам он благодаря легкой жизни сохранил детскую мягкость форм, столь отличную от лишнего веса состарившихся раньше времени трудяг. Высокий рост и привлекательное лицо могли бы превратить его в видного жениха, если бы не робость, заставлявшая его в одиночестве корпеть над книгами.
Родители Дерби каждое лето возили его за границу, и он быстро перенял европейский лоск и идеи. Его талант, родственный таланту Эдгара По, все больше обращался к декадентству, а в глубине души просыпались новые мысли и чаянья. В ту пору мы много спорили. Я закончил Гарвард, прошел стажировку в бостонской архитектурной компании, женился и, наконец, вернулся в Аркхем, чтобы заняться карьерой, поселившись в фамильном доме на Солтонстолл-стрит, ибо мой отец, желая поправить здоровье, переехал во Флориду. Эдвард заходил ко мне почти каждый вечер и постепенно стал восприниматься одним из членов семьи. Он по-особому нажимал на звонок или стучал дверным молоточком. Это сделалось настоящим сигналом, и после ужина я всегда ждал трех быстрых ударов, за которыми после паузы следовали еще два. Реже мне доводилось навещать Эдварда, и тогда я с завистью глазел на странные тома в его постоянно растущей библиотеке.
Он закончил Мискатоникский университет в Арк хеме, поскольку родители не хотели отпускать его от себя. Эдвард поступил туда в шестнадцать и завершил образование через три года, специализируясь на английской и французской литературе и получив высшие баллы по всем предметам, кроме математики и естественных наук. Он почти не пересекался с другими студентами, хотя завидовал их дерзости и богемному образу жизни, подражая вычурной речи и бессмысленному нигилистическому позерству в тщетной надежде обрести сомнительное обаяние бунтарей.
Что ему удалось, так это полностью погрузиться в кромешное чернокнижие, ведь именно проклятыми томами всегда славилась библиотека Мискатоникского университета. С ранних лет скользя по капризным волнам вымысла, он с детским любопытством погрузился в изучение рун и загадок славного прошлого. Дерби читал сочинения, вроде ужасающей «Книги Эйбона», «Неизъяснимых Культов» фон Юнтца и запрещенного «Некрономикона» безумного араба Абдулы Альхазреда, хотя и не рассказывал об этом родителям. Мой единственный сын появился на свет, когда ему было двадцать, и, похоже, он искренне обрадовался, что я назвал новорожденного в его честь Эдвардом Дерби Аптоном.
В двадцать пять Эдвард Дерби был невероятно образованным человеком, знаменитым поэтом и писателем, хотя отсутствие знакомств и неспособность к постоянному труду плохо сказывались на его известности, делая его произведения вторичными и слишком книжными. Пожалуй, я был его лучшим другом и с удовольствием наблюдал, как он без устали копается в философских вопросах. Дерби же, в свою очередь, советовался со мной по всем делам, в кои не хотел посвящать семью. Он не нашел себе пары – скорее из-за скромности, инертности и чрезмерной опеки родителей, нежели по собственной воле, – и выходил в свет не чаще, чем того требовали приличия. Началась война, и он остался дома вследствие слабого здоровья и робости. Меня же отправили в тренировочный лагерь в Платтсбурге, но за океан я так и не попал. Годы шли своим чередом. Мать Эдварда умерла, когда ему было тридцать четыре, и после этого он несколько месяцев страдал от странной душевной болезни. Впрочем, отец увез его в Европу, где хворь отступила, не оставив на нем видимых следов. После его охватило странное, болезненное ликование. Казалось, он избавился от неких незримых уз. Дерби начал общаться с самыми отпетыми из студентов и, несмотря на зрелость, принял участие в ряде диких выходок. Как-то ему даже пришлось заплатить шантажисту круглую сумму (которую он занял у меня), чтобы скрыть от отца свою роль в одном деле. Некоторые слухи о бесшабашном мискатоникском братстве поражали воображение. Поговаривали даже о черной магии и других невероятных вещах.

II

Эдварду было тридцать восемь, когда он встретил Асенат Уэйт. В то время, как мне кажется, ей было года двадцать три. Она посещала специальный курс средневековой метафизики в Мискатоникском университете. Дочь моего друга знала ее по кингспортской школе Холл, но стала избегать из-за дурной репутации. Асенат была смуглой и хрупкой. Ее стоило бы назвать чрезвычайно привлекательной, если бы не огромные, слегка выпуклые глаза и выражение лица, странным образом пугавшее людей впечатлительных. Впрочем, сторонились Асенат скорее из-за ее разговоров и происхождения. Она была из иннсмутских Уэйтов, а вокруг ветхого, полупустого городка и его жителей веками ходили темные легенды. Говорили о чудовищных сделках в середине девятнадцатого столетия, о примеси странной – нечеловеческой – крови в древних семьях умирающего рыбацкого порта. Лишь старые янки, потомки первопоселенцев, могли придумать и вдохновенно рассказывать такую ересь.
Дурная репутация Асенат усугублялась тем, что она была дочерью Эфраима Уэйта, ребенком, рожденным в преклонные годы от неизвестной жены, появлявшейся на людях только в вуали. Эфраим жил в полуразрушенном особняке на Вашингтон-стрит, в Иннсмуте, и люди, видевшие это место (аркхемцы стараются ездить туда как можно реже), заявляли, что окна чердака намертво заколочены, но по вечерам оттуда доносятся странные звуки. Говорили, что старик в свое время был выдающимся чернокнижником и, по легенде, мог поднять или успокоить бурю, если ему было угодно. В юности я видел его пару раз, когда он приезжал в Аркхем, чтобы поработать с проклятыми томами в университетской библиотеке, и возненавидел его угрюмое волчье лицо со спутанной серо-стальной бородой. Он умер в безумии – при чрезвычайно странных обстоятельствах – за несколько дней до того, как его дочь (которую, согласно завещанию, взял под опеку директор школы Холл) отправилась учиться. Она оказалась пугающе способной и временами дьявольски походила на отца.
Когда в обществе заговорили о новой знакомой Эдварда, мой друг, дочь которого училась с Асенат Уэйт, поведал мне множество интересных историй. По слухам, Асенат играла в школе роль волшебницы, и действительно она сотворила несколько потрясающих чудес. Она утверждала, что может вызывать грозы, хотя ее успехи, похоже, были связаны с невероятным чутьем. Все животные, несомненно, ее ненавидели, она же, совершая особые пассы правой рукой, заставляла псов выть. Иногда Асенат говорила странные, дикие вещи, облекая их в выражения нехарактерные для столь юной особы, пугала одноклассниц, ухмыляясь и подмигивая так, что становилось жутко, и явно наслаждалась двусмысленностью и непотребством своих слов.
Но самым странным, пожалуй, были многократно подтвержденные случаи ее влияния на других людей. Несомненно, она была настоящим гипнотизером. Глядя на соученицу особым образом, Асенат могла вызвать у нее устойчивое ощущение замещения личности. Девочка словно бы оказывалась внутри волшебницы и смотрела через всю комнату на свое настоящее тело, глаза которого становились чужими, сияя и выступая из орбит. Асенат часто говорила безумные вещи о природе сознания и его независимости от плоти или, по крайней мере, от жизненных процессов организма. Но больше всего ее злило то, что она не была мужчиной, ибо, по ее мнению, мужской мозг обладал уникальными способностями и мог повелевать макрокосмом. Родившись мальчиком, заявляла Асенат, она не только бы сравнялась с отцом, но и превзошла бы его, навязывая свою волю неведомым силам.
Эдвард встретил Асенат на собрании университетских «умников» у одного из студентов и, придя ко мне на следующий день, не мог говорить ни о чем другом. Он нашел ее невероятно разносторонней и эрудированной. Широта ее интересов вкупе с роковой внешностью невероятно его потрясли. Я никогда не видел этой девушки и не прислушивался к разговорам о ней, но все же знал, кто она такая. Меня опечалило, что Дерби так ею увлечен, но я не сказал ни слова против, ведь страсть становится лишь сильнее от запретов. Он заметил, что не говорил о ней отцу.
В последовавшие за этим недели я почти не слышал об Асенат от Дерби-сына. Другие отмечали запоздалую галантность Эдварда, соглашаясь, что он выглядит молодо и кажется подходящей парой для своей странной музы. Несмотря на лень и потакание собственным слабостям, Дерби набрал совсем немного лишнего веса и походил на херувима, что до его лица – оно было гладким и свежим. У Асенат же – от постоянного напряжения воли – в уголках глаз раньше срока появились морщинки.
Когда Эдвард привел ее ко мне, я сразу понял, что его чувства ни в коем разе не безответны. Она буквально пожирала моего друга глазами, и от меня не укрылось, что их близость – свершившийся факт. Вскоре после этого ко мне зашел старый мистер Дерби, всегда пользовавшийся моим уважением и восхищением. Он услышал о новом знакомстве сына и выудил из «мальчика» всю правду. Эдвард хотел жениться на Асенат и уже присматривал дом на окраине города. Зная о моем огромном влиянии на сына, отец спросил, смогу ли я оборвать эту пагубную связь, и мне пришлось с горечью выразить сомнения. На этот раз дело было не в слабой воле Эдварда, но в железной – Асенат. Вечный ребенок, зависевший от родителя, перенес свою привязанность на новую, сильнейшую личность, и ничего нельзя было сделать.
Брак заключили месяц спустя по просьбе невесты в мировом суде. Мистер Дерби, последовав моему совету, не возражал. Вместе со мной и моею женой и сыном он присутствовал на краткой церемонии, остальные гости были студентами Мискатоника. Асенат купила старый особняк Крауншильдов на окраине города, в конце Хай-стрит. Новобрачные решили поселиться там после короткой поездки в Иннсмут, откуда намеревались привезти трех слуг, книги и необходимые в хозяйстве вещи. Вероятно, то, что они остались в Аркхеме, а не вернулись на родину Асенат, объяснялось не заботой об отце Эдварда, но желанием девушки оставаться рядом с колледжем, его библиотекой и кружком «умников».
Когда Эдвард заглянул ко мне после медового месяца, я подумал, что он несколько переменился. Асенат заставила его сбрить чахлые усики, но было еще кое-что. Мой друг стал задумчив и мрачен, он не выглядел капризным, надутым ребенком, но казался всерьез опечаленным. Конечно, теперь Эдвард походил на взрослого больше, чем когда-либо. Возможно, женитьба была не таким уж плохим делом. Не переносом зависимости, но ее нейтрализацией, ведущей к принятию ответственности за свои действия. Он пришел один – у Асенат не было времени. Она привезла огромную библиотеку и кучу приборов из Иннсмута (Дерби поежился, произнеся это название) и теперь заканчивала приводить в порядок сад и особняк Крауншильдов.
Ее дом – в том городке – показался ему мрачным местом, но благодаря неким предметам, хранившимся там, Эдвард узнал удивительные вещи. Теперь с помощью Асенат он совершенствовался в магии намного быстрее. Часть из предлагаемых ею опытов казалась ему дерзкой и радикальной, и он не смел описать их, но верил в ее могущество и добрую волю. Троица слуг была очень странной: древние старики, которые служили еще Эфраиму и изредка в загадочных выражениях упоминали его и умершую мать Асенат, и смуглая уродливая девчонка, пропахшая рыбой.

III

В последующие два года я виделся с Дерби все меньше и меньше. Две недели могли пролететь без знакомых трех и двух ударов в дверь, а когда он все же заглядывал или если мне случалось его навестить, что случалось все реже и реже, то почти не рассказывал о своей жизни. Эдвард перестал распространяться об оккультных исследованиях, которые прежде обсуждал со мною в подробностях, и предпочитал не говорить о жене. Она чудовищно состарилась с момента свадьбы, и теперь, как бы странно это ни звучало, выглядела старше его. На ее лице застыло выражение непреклонной решимости, а весь облик внушал смутное, невыразимое отвращение. Жена и сын заметили это, как и я, и постепенно мы перестали приглашать ее в гости, чему, признал Эдвард, проявив присущую ему детскую бестактность, она была несказанно рада. Время от времени супруги отправлялись в долгие поездки, по-видимому, в Европу, хотя Дерби порой намекал на более загадочные места.
Со свадьбы миновал год, и в обществе начали говорить о перемене, случившейся с Эдвардом Дерби. Это были мимолетные фразы, ведь она была чисто психологической, и все же кое-что интересное люди заметили. Порой Эдварда, совершенно изменившегося в лице, видели за делами, несовместимыми с его слабым характером. Например, в прошлом он не мог водить машину, а теперь время от времени поднимал пыль на старой крауншильдовской подъездной дорожке, катаясь туда-сюда на мощном «паккарде» Асенат. Автомобиль Эдвард водил мастерски, с проблемами на дороге разбирался спокойно и умело, что полностью противоречило его обычному образу действий. В подобных случаях он выглядел так, словно возвращается домой из поездки или только отправляется в путешествие – никто не знал, куда и зачем, но большинство ставило на Иннсмут.
Как ни странно, его метаморфоза не особо нравилась людям. Говорили, что в такие минуты он слишком похож на свою жену или на самого старого Эфраима Уэйта, а может, перемена только казалась неестественной, ведь была крайне редкой. Иногда через несколько часов поездки Дерби возвращался, распластавшись без сил на заднем сиденье машины, за рулем которой сидел нанятый им шофер или механик. Кроме того, его поведение на улицах в период сужения круга знакомств (что, замечу, коснулось и визитов ко мне) было по-прежнему робким – детская нерешительность проявлялась в нем еще сильнее, чем раньше. Лицо Асенат старело, а черты Эдварда, за исключением редких случаев, словно застыли в вечной весне, лишь изредка в них отражались новообретенная печаль или горькое понимание. За всем этим крылась какая-то тайна. Тем временем супруги почти порвали с весельчаками из университета. Как мы слышали, не потому, что им надоели мерзости «умников». Напротив, некоторые исследования Дерби отвратили даже самых бессердечных из декадентов.
Шел третий год их брака, когда Эдвард начал намеками выражать мне свои страхи и недовольство. Он ронял фразы о том, что дела «зашли слишком далеко», и мрачно говорил о необходимости «сохранить свою личность». Сперва я пропускал эти замечания мимо ушей, но со временем принялся осторожно его расспрашивать, памятуя о том, что дочь моего друга вспоминала о гипнотическом влиянии Асенат на соучениц – о моментах, когда школьницам казалось, будто бы они смотрят на себя через всю комнату ее глазами. Он встретил мои вопросы испугом и признательностью и пробормотал, что однажды нам придется серьезно поговорить.
В это время умер старый мистер Дерби, за что позже я благодарил небеса. Эдвард ужасно расстроился, но образа жизни не изменил. С момента женитьбы он виделся с отцом крайне редко – семьей для него сделалась Асенат. Некоторые называли Эдварда бездушным, особенно когда эпизоды веселья и уверенности за рулем участились. Он хотел переехать в старый особняк Дерби, но Асенат убедила его остаться в доме Крауншильдов, к которому они уже привыкли.
Вскоре моя жена услышала любопытную новость от подруги, одной из тех, что порвали отношения с семьей Дерби. Она прогулялась в конец Хай-стрит, чтобы заглянуть к супругам, и увидела машину, рванувшую с подъездной дорожки. За рулем маячило самоуверенное, едва ли не ухмылявшееся лицо Эдварда. Она позвонила в дверь, и отвратительная девчонка сказала ей, что Асенат тоже нет, но, уходя, женщина окинула дом взглядом. В одном из окон библиотеки она заметила быстро исчезнувшее лицо, в чертах которого прочла воистину неописуемые боль и поражение, тоску и отчаяние. Невероятно, но это было лицо главы семьи, Асенат, и все же гостья могла поклясться, что смотрела в печальные, заплаканные глаза бедного Эдварда.
Он стал заходить ко мне чуточку чаще, а его намеки постепенно сделались более определенными. Эдвард говорил о вещах, в которые невозможно было поверить даже в древнем, овеянном легендами Аркхеме, но излагал свою темную историю так искренне и убедительно, что я начал бояться за его рассудок. Он рассказывал об ужасных сборищах в заброшенных местах, о циклопических руинах в сердце мэнского леса, где огромные лестницы ведут в глубины кромешных таинств, о сложных углах, позволяющих проникать сквозь незримые стены в другие области времени и пространства, об ужасных обменах личностями, позволявших исследования в отдаленных и проклятых местах – в иных мирах и континуумах.
Иногда он подтверждал некоторые из безумных намеков, показывая вещи, ставившие меня в тупик, – странно окрашенные предметы с неясной текстурой, не похожие ни на что на земле, безумные изгибы и плоскости которых не служили какой-либо ясной цели и не следовали законам геометрии. Эти артефакты, говорил он, явились «извне», и его жена знала, как достать их. Порой, но всегда в расплывчатых, полных страха выражениях, Эдвард шептал о старом Эфраиме Уэйте, которого в прежние дни не раз видел в университетской библиотеке. Эти высказывания были смутными, но всегда касались одного чрезвычайно ужасного вопроса: умер ли на самом деле старый колдун – духом и плотью?
По временам Дерби обрывал свои истории, и мне оставалось гадать, могла ли Асенат слышать его речь на расстоянии и закрывать ему рот благодаря какому-то особому виду телепатического месмеризма, вроде таланта, который она демонстрировала в школе. Конечно, Асенат подозревала, что он откровенничает со мной, ибо в следующие недели пыталась остановить его визиты словами и взглядами, полными необъяснимого могущества. Лишь с огромным трудом ему удавалось выбраться ко мне – даже если он притворялся, что идет куда-то еще, некая незримая сила сковывала его или заставляла на время забыть о пункте назначения. Обычно Эдвард заглядывал к нам, когда Асенат уходила – «уходила в своем теле», по его странному выражению. Она всегда узнавала об этом позже – слуги следили за его прогулками, – но, видимо, не находила оснований для каких-то решительных действий.

IV

Со свадьбы Дерби прошло уже более трех лет, когда одним августовским днем я получил телеграмму из Мэна. Мы не виделись уже пару месяцев, но, как я слышал, он уехал по делам. Асенат, предположительно, была с ним, хотя глазастые сплетницы поговаривали, что кто-то затаился в их доме на втором этаже за дважды занавешенными окнами. Они видели, сколько покупок делали слуги Дерби. А теперь начальник полиции Чесункука прислал мне телеграмму, в которой говорилось о грязном безумце, выбравшемся из леса, вопившем всякую жуть и призывавшем меня на помощь. Это был Эдвард. Он едва смог вспомнить наши имена и мой адрес.
Чесункук лежит на краю самых диких, обширных и наименее обследованных лесов в Мэне. Чтобы добраться туда на машине, мне понадобился целый день лихорадочной тряски среди жутких и фантастических пейзажей. Я нашел Дерби в подвале городской фермы, разрывавшимся между буйством и апатией. Он сразу меня узнал, и с его губ сорвался бессмысленный, несвязный поток слов.
– Дэн… слава богу! Колодец шогготов! Шесть тысяч ступеней вниз… невообразимая мерзость… Я бы никогда не позволил ей увести меня, но обнаружил себя там… Йа! Шаб-Ниггурат!.. Тень поднялась от алтаря, и пять сотен взвыли… Тварь под капюшоном заблеяла: «Камог! Камог!» – то было тайное имя старика Эфраима в ковене… Я оказался там, хотя она обещала, что не возьмет меня с собою… Минутой ранее был заперт в библиотеке, а потом очутился в аду, куда она ушла в моем теле, – в месте кромешного богохульства, в нечестивой яме, где лежит исток царства тьмы, где страж охраняет врата… Я видел шоггота – он менял форму… Я не могу больше… Не стану это терпеть… Я убью ее, если она вновь отправит меня туда… Уничтожу это существо – женщину, мужчину, нечто… Я его убью! Убью собственными руками!
Мне потребовался час, чтобы его успокоить, но наконец он затих. На следующий день я раздобыл ему в деревне приличную одежду, и мы отправились в Аркхем. Его истерика прекратилась, бо льшую часть дороги он молчал, но принялся бормотать что-то мрачное, когда мы проезжали через Огасту, словно город вызывал у него неприятные воспоминания. Было ясно, что домой ему не хочется. Обдумав бред Эдварда, касавшийся жены, – заблуждений, явно вызванных гипнотическим влиянием, которому она его подвергла, – я счел, что лучше ему к ней не возвращаться. Пусть, решил я, немного поживет у меня. Не важно, если это не понравится Асенат. Позже я помогу ему с разводом, ведь совершенно очевидно, что существуют психические факторы, превращающие его брак в самоубийство. Мы миновали город, и бормотание Дерби стихло, его голова упала на грудь: он задремал на пассажирском сиденье.
На закате, когда наша машина мчалась через Портленд, Эдвард залепетал снова, и отчетливее, чем прежде. Я прислушался, и на меня хлынул поток абсолютного бреда про Асенат. Мне открылась степень ее тлетворного влияния на Эдварда, ведь он сплел вокруг жены целый кокон галлюцинаций. Его нынешнее несчастье, чуть слышно пробормотал мой друг, лишь одно из многих. Ее хватка становилась все сильнее, и он понял – однажды она его не отпустит. Очевидно, что даже сейчас Асенат дала ему уйти, так как не могла больше удерживать. Она постоянно забирала его тело и отправлялась в безымянные места с целю проведения неименуемых ритуалов, а душу оставляла в своем обличье, запертой в комнате на втором этаже, и все же иногда он мог взять верх и снова становился собой, оказываясь в каком-нибудь дальнем, кошмарном и порой незнакомом месте. В таком случае она могла вернуть контроль или проиграть. Часто он попадал в беду, как и в этот раз… Ему снова и снова приходилось выбираться из дикой глуши и, найдя машину, просить незнакомцев его подвести.
Хуже всего было то, что с каждым разом Асенат все дольше контролировала Эдварда. Ей хотелось стать мужчиной – человеком первого сорта, – поэтому она и не отпускала его. В нем ее привлекали прекрасный интеллект и слабость воли. Однажды она вытеснит его из тела, а потом исчезнет, чтобы стать великим волшебником, как ее отец, заточив его в разрушающуюся, женскую оболочку, которая даже не является полностью человеческой. Да, теперь ему известно об иннсмутской крови. Местные заключали сделки с тварями из моря, и это был ужас. Старику Эфраиму открылась тайна, и на склоне лет он сотворил кошмарную вещь, чтобы не умереть… он хотел жить вечно… Асенат добьется своего – один раз это уже получилось.
Дерби бормотал, а я повернулся, пытаясь к нему присмотреться и удостовериться, что замеченная мною ранее перемена действительно случилась. Парадоксальным образом он выглядел лучше, чем обычно – крепче, стройнее, – от болезненной пухлости, вызванной его потаканием себе, не осталось и следа. Казалось, Дерби проявил активность и получил должную нагрузку – впервые в жизни, прежде полной капризов и лени. Я подумал, что влияние Асенат сделало моего друга на редкость бдительным и энергичным. И все же в эту минуту его разум был в плачевном состоянии. Он бормотал дичайшие вещи о своей жене, черной магии, старом Эфраиме и каком-то откровении, которое убедит даже меня. Повторял названия, знакомые мне по давним погружениям в запретные тома, и я содрогался, пораженный правдоподобностью сплетенного им мифологического гобелена и логичностью его сумасшедшего лепета. Снова и снова он замолкал, словно пытаясь найти в себе силы, чтобы открыть последнюю и поистине ужасающую тайну.
– Дэн, Дэн, ты ведь помнишь его – дикие глаза, спутанную бороду, которая так и не поседела? Однажды он воззрился на меня, и мне не забыть его взора. Теперь так смотрит на меня она. И я знаю почему! Он нашел ее в «Некрономиконе» – нужную формулу. Пока мне не хватает духу назвать страницу, но, прочитав его, ты поймешь. Узнаешь, что пожирает меня. Вновь, вновь и вновь – от тела к телу – он не собирается умирать. Сияние жизни – ему известно, как разорвать связь… оно мерцает еще некоторое время после смерти. Я намекну тебе, и, возможно, ты догадаешься. Слушай, Дэн… знаешь, почему моя жена так корпит над бумагами – выводит буквы с наклоном в обратную сторону? Ты когда-нибудь видел рукописи старого Эфраима? Знаешь, почему я содрогнулся, взглянув на ее беглые заметки? Асенат… а есть ли она вообще? Почему люди думают, что в желудке старика Эфраима была отрава? Почему Джилмэны шепчутся о том, как он кричал, словно испуганное дитя, когда сошел с ума, и Асенат заперла его на чердаке с обитыми войлоком стенами, где, возможно, томился другой? Душа ли старого Эфраима оказалась в плену? Кто и в чьем теле был заперт? Зачем он несколько месяцев искал кого-то с ясным умом и слабой волей? Почему проклинал все на свете, когда у него родилась дочь, а не сын? Скажи мне, Дэниэл Аптон, что за дьявольский обмен случился в доме ужасов, где этот нечестивец терзал доверчивое, робкое, получеловечье дитя? Разве он не сжег тогда все мосты? Разве она поступит со мной иначе? Ответь мне, почему тварь, зовущая себя Асенат, пишет другим почерком, когда думает, что ее никто не видит, таким, что его и не отличить от…
А затем случилось нечто ужасное. Дерби захлебывался словами, его голос взлетел до визга, а потом с почти механическим щелчком оборвался. Я вспомнил о других наших беседах, когда он внезапно замолкал. В такие моменты я почти готов был поверить, что некий незримый телепатический приказ Асенат не дает ему говорить. Но на этот раз все было иначе и намного страшнее. Лицо рядом со мной на миг исказилось до неузнаваемости, по телу прошла судорога – такая сильная, словно все кости, органы, мышцы, нервы и железы занимали иные, отличные от прежних позиции, привычные для другого организма и личности.
В чем именно заключался кошмар, я не смог бы сказать, даже если бы от этого зависела моя жизнь, но меня накрыло волной тошноты и отвращения. Ошеломляющее, леденящее чувство чуждости и ненормальности было настолько сильным, что я едва не выпустил руль из рук. Рядом со мной находился не друг всей моей жизни, но чудовище извне – проклятое, богомерзкое орудие неизвестных и злокозненных сил.
Я утратил контроль лишь на секунду, но в это время мой спутник схватился за руль и заставил меня поменяться с ним местами. Сумерки уже сгустились, огни Портленда остались далеко позади, и я не мог разглядеть его лица, но глаза Дерби горели, и я знал: он пребывает в лихорадочном возбуждении, настолько для него нехарактерном, что многие это замечали. Я словно видел кошмар: робкий Эдвард, не способный постоять за себя, никогда не умевший водить, приказывает мне и садится за руль моей машины, но все же случившееся не было сном. Некоторое время он молчал, и я, охваченный ужасом, этому радовался.
В свете городских огней Биддефорда и Сако я увидел сжатые в линию губы Дерби и содрогнулся, узрев сияние его глаз. Люди не ошибались: в такие минуты он действительно чертовски походил на свою жену и старика Эфраима. Я понимал, что подобные приступы пугали – в них было что-то болезненное и даже дьявольское. Меня охватили зловещие предчувствия, усилившиеся из-за его диких россказней. Этот человек, знакомый мне всю жизнь как Эдвард Пикман Дерби, был чужаком – пришельцем из какой-то черной бездны.
Он молчал, пока мы не оказались на неосвещенном участке дороги, а когда заговорил, голос его звучал совсем иначе. Он был ниже, тверже и более властным, чем когда-либо. Акцент и произношение тоже изменились, пусть и едва заметно, рождая смутное отвращение и напоминая о чем-то, от меня ускользавшем.
В его голосе слышался глубокий и искренний сарказм – не остроумная, легкомысленная насмешливость или игра словами, к которой обычно прибегал Дерби, но нечто мрачное, всеобъемлющее и, вероятно, злонамеренное. Меня удивило, что он так скоро овладел собой после панической атаки и бреда.
– Надеюсь, ты забудешь про мой приступ, Аптон, – проговорил он. – Знаешь ведь, что мои нервы расстроены, и полагаю, сможешь меня простить. Естественно, я чрезвычайно признателен, что ты везешь меня домой. И конечно, ты должен забыть всю чушь, которую я говорил о жене, да и вообще о делах. Вот что случается, если переусердствовать в подобных исследованиях. В моей философии множество странных идей, и уставший разум сочиняет из них разные небылицы. А теперь мне нужно отдохнуть. Вероятно, мы с тобой некоторое время не увидимся. Прошу, не вини в этом Асенат. Эта поездка была немного странной, но, по сути, проста. В северных лесах есть индейские реликвии – кромлехи и тому подобное. Они чрезвычайно важны для фольклора, а мы с Асенат его изучаем. Поиск был трудным и, кажется, свел меня с ума. Я пошлю кого-нибудь за машиной, когда окажусь дома. Месяц отдыха поставит меня на ноги.
Я не помню, что отвечал ему, потрясенный чувством, что рядом со мною сидит чужак. С каждой секундой чувство неименуемого вселенского ужаса возрастало, пока я, почти обезумев, не взмолился про себя о том, чтобы поездка закончилась как можно быстрее. Дерби так и не уступил мне руль, и я радовался скорости, с которой мимо нас пролетели Портсмут и Ньюберипорт.
На перекрестке, где главная дорога убегала от моря, огибая Иннсмут, я испугался, что мой водитель повернет на блеклую узкоколейку, ведущую к берегу – к этому проклятому городу. Но он этого не сделал, рванув мимо Роули и Ипсвича в родной Аркхем. Мы прибыли туда до полуночи и увидели, что окна старого дома Крауншильдов еще сияют. Дерби вышел из машины, рассыпаясь в благодарностях, а я, чувствуя странное облегчение, отправился домой. Поездка была кошмарной – еще ужаснее оттого, что я не мог объяснить свой страх, – но меня радовали слова Дерби, заявившего, что увидимся мы очень нескоро.

V

В последующие два месяца город кишел слухами. Люди говорили, что все чаще видели Дерби в новом энергичном состоянии, а Асенат почти никогда не могли застать даже ее малочисленные приятельницы. Мы с Эдвардом встретились лишь однажды и мимолетно. Он приехал на машине жены, споро возвращенной из мэнской глуши, и хотел забрать книги, которые давал мне почитать. Эдвард находился в своем новом состоянии и отделался от меня парой уклончивых любезностей. Было ясно, что в таком расположении духа ему не о чем со мной говорить. Я заметил, что он даже не воспользовался старым сигналом – тремя и двумя звонками в дверь. Как и тем вечером в машине, меня охватил смутный, кромешный ужас, который я не мог объяснить, и его быстрый уход принес мне несказанное облегчение.
В середине сентября Дерби на неделю уехал, и некоторые из декадентов Мискатоника со знанием дела говорили о его намерениях, намекая на встречу со знаменитым оккультистом, не так давно изгнанным из Англии и теперь обитавшем в Нью-Йорке. Что до меня, я никак не мог выкинуть из головы ту мэнскую поездку. Метаморфоза, свидетелем которой мне довелось стать, глубоко потрясла меня, и я снова и снова пытался осмыслить ее и ужас, который она поселила в моем сердце.
Но самые странные слухи касались рыданий в старом доме Крауншильдов. Плакала женщина, и люди помоложе думали, что голос принадлежит Асенат. Его слышали изредка, и иногда он обрывался, словно плачущей затыкали рот.
Поговаривали о том, что нужно провести расследование, но эта необходимость отпала, когда Асенат вышла на прогулку и тепло побеседовала со знакомыми, извиняясь за частое отсутствие и время от времени упоминая о нервном срыве и истериках подруги из Бостона. Ее гостью так никто и не увидел, но появление Асенат свело разговоры на нет. А затем кто-то подлил масла в огонь, пустив слух, что пару раз в доме плакал мужчина.
Как-то вечером в середине октября я услышал знакомые три и два звонка в дверь. Открыв, я увидел на крыльце Эдварда и сразу же понял, что это он – прежний, которого я не видел со дня лихорадочного бреда по дороге из Чесункука. Лицо моего друга подергивалось: эмоции – страх и ликование – попеременно отражались в его чертах. Когда я закрыл за ним дверь, он опасливо оглянулся.
Нетвердым шагом Эдвард проследовал за мной в кабинет и попросил виски, чтобы успокоить нервы. Я не спешил с вопросами, но ждал, пока он сам начнет говорить. Наконец он выдавил несколько слов:
– Асенат ушла, Дэн. Мы много говорили этой ночью, когда слуги были в отлучке, и я заставил ее пообещать, что она больше не станет меня мучить. Конечно, пришлось прибегнуть к неким защитным ритуалам, о которых я тебе не рассказывал. Она, конечно, подчинилась, но и вспылила ужасно. Собрала вещи и отправилась в Нью-Йорк – вышла из дома как раз, чтобы успеть на бостонский поезд в 8:20. Думаю, люди будут болтать, но ничего с этим не поделаешь. Не стоит говорить о разногласиях, просто скажем, что она уехала ради долгого исследования. Наверное, она найдет пристанище у своих ужасных сектантов. Надеюсь, поедет на запад и разведется со мной – в любом случае я заставил ее пообещать держаться подальше и оставить меня в покое. Это было ужасно, Дэн, она крала мое тело, выпихивала меня из него, превращала в пленника. Я затих – сделал вид, что смирился с этим, – но оставался настороже. Я мог планировать, требовалась лишь осторожность, ведь она не читала мои мысли – ни буквально, ни в деталях. Ей было известно о моем желании взбунтоваться, но она думала, мне не хватит сил. Я и не рассчитывал взять верх, и все же пара заклинаний сработала.
Дерби оглянулся и отхлебнул виски.
– Я рассчитал этих проклятых слуг утром, когда они вернулись. Им это не понравилось, они стали задавать вопросы, но наконец ушли. Эти люди с ней заодно – жители Иннсмута, преданные Асенат, как душа плоти. Надеюсь, что они оставят меня в покое. Мне не понравился их смех, когда они уходили. Нужно нанять старых отцовских слуг, вернуть их всех, если удастся. Теперь я перееду в родной дом. Думаю, ты полагаешь, что я сошел с ума, Дэн, но в истории Аркхема можно найти намеки на вещи, о которых мы говорили, и на то, что я собираюсь тебе рассказать. Ты тоже видел один из обменов – в машине, после того как я говорил об Асенат, когда мы возвращались из Мэна. Она дотянулась до меня – выкинула из тела. Помню только, как пытался рассказать тебе, что за дьявол скрывается в ней. Затем она добралась до меня, и через секунду я оказался в доме – в библиотеке, где проклятые слуги держали меня под замком, – в теле этой ведьмы… она даже не человек… Знаешь, это ведь с ней ты возвращался домой… с волком в овечьей шкуре… Ты ведь должен был почувствовать разницу!
Я содрогнулся, когда Дерби умолк. Конечно, я почувствовал, но мог ли принять столь дикое объяснение?
Мой обезумевший гость продолжал:
– Я должен был спастись – должен был, Дэн! Она забрала бы мое тело в канун Дня Всех Святых. Они устроили бы шабаш за Чесункуком, и жертва закрепила бы переход. Она бы подчинила меня… стала бы мной, а я – ею… навсегда… навеки… Мое тело принадлежало бы Асенат… Она бы стала мужчиной, настоящим человеком, как и хотела… полагаю, ей бы пришлось убрать меня с дороги – убить свое прежнее тело со мной внутри, как она, черт побери, уже делала… она, он или эта тварь… – Лицо Эдварда страшно исказилось, он буквально приник ко мне и прошептал: – Ты должен понять, на что я намекал тогда – в машине: это вовсе не Асенат, а сам старик Эфраим. Я начал подозревать подмену полтора года назад, но теперь знаю точно. Понял, увидев ее почерк. Она изредка делала заметки, когда думала, что никто не смотрит, точно такие, как в рукописях отца, повторяла каждую завитушку. А иногда говорила вещи, которые никто, кроме старого Эфраима, сказать бы не смог. Он обменялся с ней телом, почувствовав приближение смерти. Она была единственным подходящим вариантом – умной, но достаточно слабовольной. Он отобрал ее тело так же, как почти получил мое, а затем отравил свое прежнее обиталище – с нею внутри! Разве ты не видел, как душа старого Эфраима адским пламенем горела в глазах этой ведьмы… и в моих, когда она мной управляла?
Дерби шептал так быстро, что начал задыхаться и умолк, втягивая в себя воздух. Я ничего не сказал, и, когда он продолжил, его голос стал почти нормальным. Это, подумал я, случай для психиатрической лечебницы, но не мне его туда отправлять. Возможно, время и свобода от Асенат исцелят Эдварда. Я видел, что ему не захочется снова связываться с этой оккультной жутью.
– Потом я расскажу тебе больше… а сейчас мне нужен долгий отдых. Я поведаю о запретных ужасах, в которые она меня посвятила, о вековых кошмарах, что и теперь благодаря нескольким чудовищным жрецам отравляют глушь. Некоторые люди знают о вселенной вещи, которые не следует открывать никому, и могут делать то, что другим не под силу. Я погряз в этом по уши, но теперь все закончилось. Сегодня я сожгу богомерзкий «Некрономикон», как спалил бы все остальные книги, будь я библиотекарем в Мискатонике. Но теперь она меня не достанет. Я должен выбраться из этого проклятого особняка как можно скорее и вернуться домой. Знаю, ты поможешь, если я попрошу. С этими чертовыми слугами… и вопросами насчет Асенат. Видишь ли, я не могу дать любопытным ее адрес. Существуют особые группы оккультистов… сектанты, что могут превратно понять наш разрыв… у некоторых из них просто кошмарные идеи и методы. Знаю, ты будешь на моей стороне, если что-то случится, даже если я расскажу тебе множество ужасных вещей…
Я заставил Эдварда остаться и переночевать в одной из гостевых спален. Утром он немного успокоился. Мы обсудили некоторые приготовления для переезда в особняк Дерби, и я надеялся, что он разберется с ними, не тратя времени даром. Эдвард не заглянул ко мне вечером, но я часто видел его в тот месяц. О странных и неприятных вещах мы разговаривали как можно меньше, обсуждая ремонт в старом доме Дерби и путешествия, в которые Эдвард обещал отправиться летом со мною и моим сыном.
Об Асенат мы почти не говорили, ибо я видел, что это чрезвычайно болезненная тема. Конечно, сплетен ходило множество, но странная жизнь в старом доме Крауншильдов всегда была овеяна слухами. Единственное, что мне не понравилось, – излишняя откровенность банкира Дерби в мискатоникском клубе. Он принялся говорить о чеках, которые Эдвард регулярно посылал Мозесу и Эбигейл Сарджентам и некой Юнис Бэбсон в Иннсмут. Все выглядело так, словно уродливые слуги получали от него деньги за молчание, но он никогда не говорил со мною об этом.
Я мечтал о лете – времени, когда сын приедет на каникулы из Гарварда и мы увезем Эдварда в Европу. Но вскоре мне стало ясно, что он поправляется далеко не так быстро, как я надеялся. В восторге, временами охватывавшем его, было что-то истерическое, а приступы страха и печали сделались слишком частыми. Фамильный особняк Дерби отремонтировали к декабрю, и все же Эдвард постоянно откладывал переезд. Он ненавидел дом Крауншильдов и боялся его, но был странным образом им околдован. У него никак не получалось упаковать вещи, и он всячески откладывал решительные действия. Когда я указал на это, мой друг пришел в ужас. Дворецкий его отца, возвратившийся с прежними слугами, однажды сказал мне, что в блужданиях Эдварда по дому Крауншильдов и особенно в частых визитах в подвал есть что-то странное и болезненное. Я поинтересовался, не присылала ли Асенат каких-нибудь мерзких писем, но он ответил, что поч ты от нее не было.

VI

Однажды вечером, накануне Рождества, Дерби навестил меня, и с ним случился нервный срыв. Я говорил о грядущих летних поездках, и вдруг он закричал и буквально выпрыгнул из кресла. Лицо Эдварда исказилось от паники и шока – он омертвел от ужаса и омерзения, как человек, заглянувший в глубины ада.
– Мой мозг! Мой мозг! Боже, Дэн… она тянет… извне… стучится… царапается… эта дьяволица… даже теперь… Эфраим… Камог! Камог!.. Колодец шогготов… Йа! Шаб-Ниггурат! Коза с Тысячей Юных!.. Пламя… пламя… за пределами тела, за гранью жизни… в земле… о боже!..
Я усадил его обратно в кресло, влил ему в рот немного вина, и его припадок сменился апатией. Он не сопротивлялся, но шевелил губами, словно говорил сам с собой. Я понял, что он хочет мне что-то сказать, и поднес ухо к его рту, пытаясь различить тихие слова.
– … снова… снова… она борется… я должен был знать… ничто не остановит этой силы… ни время, ни магия, ни смерть… она приходит, чаще по ночам… я не могу уехать… это ужасно… о, боже, Дэн, если бы ты только знал, как это ужасно…
Когда он сгорбился и впал в ступор, я подложил подушки ему под голову и проследил, чтобы он заснул. Не стал вызывать доктора, понимая, что скажут о состоянии его разума врачи. Мне хотелось, чтобы организм Эдварда справился сам. Он проснулся в полночь, и я уложил его в спальне на втором этаже, но утром она оказалась пустой. Эдвард выскользнул из дома, не разбудив нас, и, когда я позвонил его дворецкому, тот сказал, что мой друг лихорадочно расхаживает по библиотеке.
После этого он совсем расклеился. Перестал ко мне заходить, но я навещал его ежедневно. Он все время сидел в библиотеке, глядя в пустоту и к чему-то прислушиваясь. Иногда рассуждал здраво, но только на бытовые темы. Любое упоминание нервного срыва, будущих планов или Асенат приводило его в лихорадочное состояние. Его дворецкий сказал, что по ночам с Эдвардом случаются страшные припадки, во время которых он может причинить себе вред.
Я провел долгий разговор с его врачом, банкиром и адвокатом и, наконец, пригласил к нему доктора с двумя специалистами в области душевных болезней. Судороги, начавшиеся после первых вопросов, были сильными и ужасными, и тем вечером фургон увез бедное, бьющееся в конвульсиях тело Эдварда в лечебницу Аркхема.
Меня назначили его опекуном, и я навещал его дважды в неделю, чуть не плача от его диких криков, безумного шепота и ужасающих монотонно повторявшихся фраз, вроде «Мне пришлось… пришлось… она меня достанет… она меня достанет… прямо здесь… здесь во тьме… Мама, мама! Дэн! Спаси меня… спаси…».
Никто не мог сказать, каковы его шансы на восстановление, но я старался верить в лучшее изо всех сил. На случай, если Эдварда выпишут, ему нужен был дом, так что я отправил его слуг в особняк Дерби – место, которое он выбрал бы и сам в здравом уме.

Что делать с домом Крауншильдов, его сложными приборами и коллекциями непонятных предметов, я не знал и пока не стал его трогать, велев служанке Дерби заглядывать туда раз в неделю для уборки в комнатах хозяев, а истопнику – разжигать в это время камин.
Последний кошмар случился накануне Сретения, предшествуемый, по жестокой иронии, ложным проблеском надежды. Однажды утром в конце января мне позвонили из лечебницы и сказали, что к Эдварду внезапно вернулся разум. Его память, заявил врач, сильно пострадала, но здравомыслие несомненно. Конечно, нужно время для наблюдений, но сомневаться в улучшении не стоит. Все идет хорошо, и его наверняка выпишут через неделю.
Ликуя, я поспешил к нему и потрясенно застыл, когда медсестра проводила меня в палату. Пациент встал, чтобы поприветствовать меня, протянул мне руку, вежливо улыбаясь, но я в ту же секунду заметил странно энергичное поведение, столь ему чуждое, – личину, казавшуюся мне жуткой и принадлежавшую, как однажды поклялся он сам, духу жены, занявшему его тело. Глаза Эдварда пылали, будто у Асенат и старика Эфраима, губы сжались в ту же тонкую линию, и когда он заговорил, я почувствовал в его голосе мрачную, всеобъемлющую иронию – чернейший грозный сарказм. Передо мной стоял человек, который пять месяцев назад вел мою машину сквозь ночь, тот, кого я не видел с момента краткого визита, когда он забыл о звонках – нашем старом сигнале – и заронил мне в сердце смутные страхи. Теперь меня охватило то же жуткое ощущение богомерзкой подмены и невыразимого вселенского ужаса.
Он учтиво говорил со мной о приготовлениях к выписке, и мне оставалось лишь соглашаться, хотя он почти не помнил событий ближайшего прошлого. И все же я чувствовал нечто необъяснимо неправильное и ненормальное, ибо в самой ситуации заключался невыразимый ужас. Со мной говорил здоровый человек, но был ли он Дерби, которого я знал? А если нет, кто тогда стоял передо мной… и где был Эдвард? Стоило ли его отпустить или оставить под замком… а может, стереть с лица земли?
Во всем, что говорила эта тварь, слышался адский сарказм. Когда речь зашла о «скорой свободе, заслуженной чрезвычайно суровым заключением», во взгляде, столь похожем на взор Асенат, мелькнула ядовитая, ранящая душу насмешка. Наверное, я вел себя очень странно и был рад поскорее уйти.
Этот и следующий дни я ломал голову над увиденным. Что случилось? Чей разум выглядывал из чужих глаз на лице Эдварда? Я не мог думать ни о чем, кроме этой ужасной загадки, и отбросил все обычные дела. На следующее утро из больницы позвонили, сказав, что состояние пациента не изменилось, и к вечеру мои нервы совсем расстроились. Я это признаю, хотя другие осмеливаются утверждать, что близость к нервному срыву сильно повлияла на мои дальнейшие впечатления. Мне нечего им ответить, кроме того, что улик слишком много, чтобы списать все на мое безумие.

VII

Второй ночью на меня нахлынул неодолимый ужас, накрыв мою душу волной черного липкого страха, который мне не стряхнуть и по сей день. Все началось с телефонного звонка перед самой полуночью. Я единственный бодрствовал в это время и, борясь с дремотой, снял трубку в библиотеке. На линии молчали, и я хотел уже завершить звонок и отправиться спать, но уловил некий слабый отзвук в трубке. Казалось, кто-то с огромным трудом пытался заговорить. Прислушавшись, я различил странные влажные звуки «буль… буль… буль… », напоминавшие невнятное слово, выговариваемое по слогам.
Я спросил:
– Кто это?
Но в ответ услышал лишь «буль-буль… буль-буль». Оставалось предположить, что звук был механическим.
Подумав о сломанном телефоне, передающем, но не посылавшем сигнал, я добавил:
– Вас не слышно. Лучше повесьте трубку и позвоните в справочную.
Сразу же на другом конце линии щелкнул рычаг.
Это, повторю, было за пару минут до полуночи. Позже звонок отследили, и выяснилось, что он сделан из старого особняка Крауншильдов, хотя до прихода служанки оставалось еще полнедели.
Позвольте упомянуть об уликах, найденных там, – о беспорядке в подвальной кладовой, следах, грязи, платяном шкафу, в котором кто-то рылся, жутких отпечатках на телефоне, разбросанных листах и висевшем повсюду омерзительном запахе. Полицейские, несчастные глупцы, выдумали собственные объяснения и до сих пор ищут зловещих слуг, растворившихся в этом кошмаре. Они говорят о нечестивой мести – настаивают, что я тоже жертва, ибо являлся лучшим другом и советником Эдварда. Идиоты! Неужели они думают, что иннсмутские уродцы способны подделать этот почерк? Неужели всем кажется, что случившееся – дело рук нечестивой троицы? Или они ослепли и не видят метаморфоз, произошедших с телом, некогда принадлежавшим моему другу? Что до меня, теперь я верю во все рассказанное Эдвардом Дерби. Есть ужасы за гранью жизни, о которых мы не догадываемся. Порой чье-то злонамеренное любопытство впускает их в наш мир. Эфраим – Асенат – эта тварь призвала кошмары, и они поглотили Эдварда, как теперь пожирают меня.
Могу ли я быть уверен в собственной безопасности? Такие силы способны пережить гибель тела. На следующий день – к вечеру – я вышел из ступора. Вновь обрел способность двигаться и говорить и отправился в лечебницу, где ради спасения мира и самого Эдварда застрелил эту тварь. Впрочем, говорить о ее смерти я буду только после кремации. Тело сохраняют для какого-то дурацкого вскрытия и исследований, но повторяю, эту плоть нужно предать огню. Он должен быть кремирован – монстр, притворявшийся Эдвардом Дерби, когда моя пуля нашла его. Я сойду с ума, если этого не случится, ведь тогда наступит моя очередь. К счастью, воля у меня сильная, и я не дам кошмарам, вьющимся рядом с трупом, отравить мне душу. Одна жизнь… Эфраим, Асенат, Эдвард… кто следующий? Меня не выкинут из тела… Я не поменяюсь местами с застреленной в психушке пиявкой!
Но позвольте рассказать о последнем кошмаре. Я не буду упоминать то, что полиция настойчиво игнорирует: рассказы о сморщенной, гротескной, вонючей твари, которую встретили по меньшей мере трое гуляк на Хай-стрит, когда еще не пробило два, или о замеченных кое-где необычных следах. Скажу только, что в этот час меня разбудили звонки и стук в дверь. Они чередовались, были нервными и неуверенными, и тот, кто стоял за дверью, всякий раз пытался повторить сигнал Эдварда – три – пауза – два…

Я только проснулся, и мысли в голове смешались. Дерби у двери, и он помнит наш старый код! Новая личность о нем не знала… неужели настоящий Эдвард вернулся? Но почему он явился ко мне в таком отчаянии и спешке? Его отпустили раньше времени или он удрал? Возможно, думал я, накидывая халат и сбегая по ступенькам, его возвращение спровоцировало припадок и вспышку насилия, напомнило о прежней одержимости и вылилось в отчаянную попытку освободиться. Как бы там ни было, на крыльце ждал старый добрый Эдвард. Нужно непременно ему помочь!
Я открыл дверь, и мрак под аркой вязов дохнул на меня такой вонью, что едва не сбил меня с ног. Я закашлялся в приступе тошноты и с трудом различил сгорбленную маленькую фигурку на пороге. Сигнал придумал Эдвард, но кем была эта грязная марионетка? Куда пропал мой друг? Я ведь открыл дверь через секунду после его звонка.
На визитере висело пальто Эдварда, его полы подметали землю, а рукава были закатаны, но все равно скрывали руки. На голове криво и низко сидела шляпа, лицо скрывал черный шелковый шарф. Я неуверенно шагнул вперед. Издав знакомое влажное бульканье, фигурка протянула мне длинный карандаш с наколотым, исписанным убористым почерком листом. Все еще пошатываясь от ужасной, необъяснимой вони, я схватил бумагу и попытался прочесть ее в свете, струившемся из дверного проема.
Без сомнения, это была рука Эдварда. Но почему он написал мне, будучи так близко, что мог позвонить в дверь? И почему его почерк выглядел таким странным и неровным? Мне не удалось разобрать текст письма в полумраке, и я попятился в прихожую. Маленькая фигурка механически дернулась, желая последовать за мной, но замерла на пороге. Воняло от этого странного посланца просто невообразимо, и я взмолился (слава богу, не напрасно!), чтобы запах не разбудил мою жену.
Затем я прочел письмо. Мои колени подогнулись, в глазах потемнело. Когда сознание вернулось ко мне, я лежал на полу, сжимая проклятую бумагу в скованной страхом руке. Вот что там было написано:

Дэн, отправляйся в лечебницу и убей эту тварь. Уничтожь ее. Это больше не Эдвард Дерби. Она добралась до меня… Асенат уже три с половиной месяца, как мертвая! Я солгал, когда сказал, что она уехала. Я убил ее. Мне пришлось. Это случилось внезапно, когда мы остались одни и мое тело полностью принадлежало мне. Я схватил подсвечник и проломил ей голову. Иначе она завладела бы мною в канун Дня Всех Святых.
Я похоронил ее в дальнем углу подвала, в кладовой, под старыми ящиками, и уничтожил все следы. Слуги, возвратившиеся утром, что-то подозревали, но у них были свои тайны. Они не стали бы обращаться в полицию. Я уволил их, но бог знает, на что способны эта троица и другие сектанты.
Некоторое время мне казалось, что все хорошо, а потом началось царапанье в мозгу. Я знал, что это, прекрасно помнил. Душа, такая как у нее или у Эфраима, не слишком привязана к плоти и витает рядом, пока та не сгниет. Она подбиралась ко мне, заставляя совершить обмен, желая заполучить мое тело, а меня оставить в закопанном в подвале трупе.
Я знал, что будет, поэтому и сорвался, поэтому и отправился в лечебницу. А затем свершилось, и я очнулся, задыхаясь во тьме – в разлагающемся теле Асенат, в подвале, придавленный ящиками, которые водрузил на нее своей же рукой. Я понимал, что она сейчас в моем теле в лечебнице навсегда, ведь День Всех Святых уже прошел и жертвоприношение свершилось даже без ее присутствия. Она чувствовала себя прекрасно, готовая обрести свободу и выпустить ужас в мир. Я был в отчаянии и все же сумел выбраться, разрыв землю ногтями.
Время разговоров прошло. У меня не получилось позвонить по телефону, но я еще могу держать карандаш. Как-нибудь справлюсь и отнесу тебе мою последнюю волю и предупреждение. Убей эту тварь ради мира и спокойствия всего человечества. Проследи, чтобы ее кремировали. Если этого не сделать, она будет жить, снова и снова, бесконечно перемещаясь из тела в тело, и я не знаю, что у нее на уме. Держись подальше от чернокнижия, Дэн, это дьявольское искусство. Прощай, ты был прекрасным другом. Придумай для полицейских историю, в которую они поверят. Прости, что втянул тебя в это. Мне недолго осталось – эта мерзость скоро развалится. Надеюсь, ты сможешь прочесть мое письмо. Убей эту тварь. Убей ее.
Твой Эд

Конец письма я прочел значительно позже, ибо после третьего абзаца лишился чувств. А когда очнулся, снова потерял сознание, увидев зловонное существо, свернувшееся комочком у меня на пороге. Оно больше не шевелилось и так и не пришло в себя.
Дворецкий явился утром, но не упал в обморок, ибо его нервы оказались значительно крепче моих. Вместо этого он позвонил в участок. Одно бесчувственное тело унесли в спальню, другое осталось на месте. Подходя к нему, полицейские закрывали носы платками.
В ворохе одежды Эдварда обнаружили ужасающую жижу. Кости там тоже были, как и проломленный череп. По пломбам в зубах установили, что он принадлежал Асенат.

Тень над Иннсмутом

I

Зимой 1927/28 года чиновники федерального правительства провели необыкновенное секретное расследование определенных обстоятельств в Иннсмуте, старинном порту Массачусетса. Общественности о том впервые стало известно в феврале, когда произошла масштабная серия налетов с арестами, за коей последовали поджоги и взрывы, проведенные при соответствующих мерах осторожности, великого количества рассыпающихся, изъеденных червями и, предположительно, пустых домов вдоль заброшенной набережной. Неискушенные души сочли сей случай одним из крупнейших столкновений в судорожной войне с алкоголем.
Те, кто следит за новостями внимательнее, удивлялись внушительному числу арестов, чрезмерной величине группы, что участвовала в их совершении, и секретности вокруг обезвреживания заключенных. Ни о судах, ни даже о предъявлении четких обвинений не сообщалось; никого из пленников впоследствии не видели в регулярных тюрьмах страны. Были лишь пространные заявления о болезнях и концентрационных лагерях, а позднее – о рассредоточении заключенных по тюрьмам армии и флота, однако более ничего не последовало. Сам Иннсмут остался почти безлюден и даже ныне начинает проявлять лишь вялые признаки возрождения.
По жалобам либеральных организаций проводились длительные конфиденциальные совещания; представителей оных возили осматривать определенные лагери и тюрьмы. Затем те становились на удивление сдержанны и послушны. С газетчиками справиться было труднее, но в конце концов и они, по-видимому, начали сотрудничать с правительством. Лишь одна газета – таблоид, который никогда не воспринимали всерьез из-за его разнузданного характера, – упомянула глубоководную подлодку, что выпустила торпеды в морскую бездну сразу за Дьяволовым рифом. Эта заметка, подслушанная случайно в моряцком притоне, воистину казалась надуманной, поскольку этот низкий черный риф располагается аж в полутора милях от Иннсмутской гавани.
По всей округе и в близлежащих городах люди помногу перешептывались меж собою, но внешнему миру раскрывали лишь малость того, что ведали. Они судачили об умирающем, наполовину заброшенном Иннсмуте примерно столетие, и ничто из нового не представлялось более невероятным и ужасающим, нежели то, слухи о чем ходили уже многими годами прежде. Жизнь научила здешних людей скрытности, и не было никакой нужды на них давить. К тому же они в самом деле знали весьма немногое, поскольку со стороны суши соседей к Иннсмуту не подпускали широкие солончаки.
Но я собираюсь наконец нарушить запрет на молву об этом. Я убежден, что итог сего не принесет общественности никакого вреда, кроме разве что потрясенного отторжения, которое мог вызвать хотя бы намек на то, каковая именно находка привела в ужас участников иннсмутского налета. К тому же сия находка вполне могла иметь и не одно объяснение. Не знаю, насколько велика та часть истории, что была открыта мне, и у меня имеется немало причин не желать углубляться в нее далее. Ибо моя связь с этим делом оказалась более тесной, нежели у любого из прочих обывателей, и я вынес от него впечатления, которым еще лишь предстоит привести меня к более решительным мерам.
Ведь это мне довелось в отчаянии бежать из Иннсмута ранним утром 16 июля 1927 года, и это мои испуганные призывы к правительственному расследованию и принятию мер повлекли весь описанный эпизод. Я вполне желал хранить молчание, пока дело было свежо и неопределенно, однако теперь сия история уж стара, общественный интерес и любознательность угасли и мною движет странное желание нашептать о тех пугающих часах в зловещем, овеянном дурной молвой и злостными тенями порту смерти и кощунственной неправильности. Просто рассказав о них, я сумею восстановить уверенность в собственной вменяемости, убедить себя, что я не был лишь первым, что поддался заразе кошмарной галлюцинации. Кроме того, это поможет мне определиться касательно страшного шага, что мне предстоит сделать.
Я никогда не слыхивал об Иннсмуте до того дня, накануне коего побывал там в первый – и пока что в последний – раз. Я праздновал свое совершеннолетие туром по Новой Англии, посещая достопримечательности, места старины и земли моих предков, замыслив отправиться из древнего Ньюберипорта сразу в Аркхем, откуда происходила семья моей матери. Машины у меня не было, и я путешествовал поездом, трамваем и автобусом, всегда выбирая самые дешевые из возможных маршрутов. В Ньюберипорте мне сказали, что до Аркхема следовало ехать на паровозе, и только в кассе вокзала, когда я возразил против высокой цены за билет, я узнал об Иннсмуте. Дородный кассир с проницательным лицом, чья речь выдавала в нем приезжего, будто бы проникся сочувствием, видя мое стремление сэкономить, и высказал предложение, которого не упоминал никто из тех, кого я расспрашивал прежде.
– Могли б вы сесть в старый автобус, думается, – проговорил он с некоторой нерешительностью, – хоть тот и не шибко рядом ходит. Он едет через Иннсмут – вы, может, про него слыхали, – так людям то не по нраву. Водит его иннсмутский малый Джо Сёрджинт, но отсюда на нем мало кто ездит, да и из Аркхема тоже, мне сдается. Незнамо, ходит ли он вообще до сих пор. Он вроде довольно дешевый, только я ни разу не видал, чтоб там сидело больше двух-трех человек – на нем одни иннсмутские. Он отбывает с площади перед «Хаммондом», аптекой, в десять утра и семь вечера, если только расписание не переменили. С виду та еще колымага – я на такой ни в жисть не ездил.
Так я впервые и услыхал об отененном Иннсмуте. Повстречай я упоминание о городе на картах или в свежих путеводителях, он бы наверняка меня заинтересовал, а странные намеки кассира пробудили во мне истое любопытство. Город, способный вызвать такую неприязнь у своих соседей, посчитал я, должен быть по меньшей мере необычен и достоин туристского внимания. Раз он находился по пути в Аркхем, я мог бы там остановиться, и поэтому я попросил кассира что-нибудь о нем поведать. Кассир был весьма сдержан и говорил с ощущением легкого превосходства над тем, о чем рассказывал.
– Иннсмут? Ну, то чудной такой городишко в устье Мануксета. Раньше был довольно большой порт, до войны 1812-го, но за последние лет сто все разладилось. Теперь и железной дороги нет:

«Би-энд-Эм» сюда никогда не доходила, а линию из Роули много годов как забросили. Там, верно, пустых домов больше, чем людей, и заниматься в нем нечем, кроме как ловить рыбу да омаров. Продают затем или здесь, или в Аркхеме, или в Ипсуиче. Когда-то там была пара мельниц, но уж ничего не осталось, кроме одного аффинажного завода, что работает лишь вполсилы, да и то не всегда.
Завод этот зато был немалый, а старик Марш, что им владел, был богаче Креза. Тот еще старый гусь, а из дома и носа не высунет. У него вроде как болезнь кожи какая-то или уродство на старости лет проявилось, вот и держится он подальше от чужих глаз. Внук капитана Обеда Марша, который основал семейное дело. Мать его, кажись, была какой-то не местной – говаривали, что с южных морей, – в общем, все подняли бучу, когда он пятьдесят годов назад женился на девке с Ипсуича. Оно так завсегда бывает, когда дело касается иннсмутцев, и наши во всей округе всегда стараются скрыть, коли в них есть иннсмутская кровь. Но дети и внуки Марша выглядят так же, как все, насколько могу судить. Мне их как-то тут показали, но старшие, если так подумать, в последнее время особо и не показываются. А самого старика я вообще ни разу не видал.
Так с чего все так невзлюбили Иннсмут? Ну, молодой человек, вы не придавайте особого смысла тому, о чем тут народ судачит. Из них поначалу трудно что вытянуть, но если разговоришь, то уже и не заткнешь. Они толкуют про Иннсмут всякое – в основном шепотом – уже лет сто, наверно, и сдается мне, ничто больше их так не пугает. От некоторых баек вы только посмеетесь – про то, как старый капитан Марш заключил сделку с дьяволом и вытащил бесов из ада, чтоб те жили в Иннсмуте, или про каких-то дьяволопоклонников, что приносили страшные жертвы близ причалов, куда люди натыкались году в 1845-м или около того… но я из Пантона, Вермонт, и на меня такие байки не действуют.
А вот вам стоит послушать, что старожилы говорят про черный риф недалеко от берега – его еще зовут Дьяволовым. Он бо льшую часть времени видно торчит над водой и никогда не уходит на большую глубину, а все-таки островом его не шибко назовешь. Вот про него рассказывают, что там видят иногда целый легион чертей, мол, они лежат, развалившись, или мечутся туда-сюда в какие-то пещеры у его верхушки и обратно. Риф этот грубый был, неровный, в целой миле от берега, и морякам до самых пор, пока не кончилось судоходство, приходилось делать приличный крюк, чтоб его обойти.
Так вот, что до моряков, которые были не из Иннсмута. Про старого капитана Марша говорили, мол, он вроде как высаживался там ночью, когда был прилив. Может, и вправду, ведь посмею сказать, порода скалы была любопытна – все ж возможно, что он искал пиратское добро и, может, даже находил; но еще говаривали, что он там якшается с демонами. В общем, из-за капитана, думается, риф и получил такую дурную славу.
То было еще до большой эпидемии 1846 года, что унесла пол-Иннсмута. Никто так и не понял, что это было, но, скорей всего, какая-нибудь иноземная болезнь, привезенная морем из Китая или откуда еще. Дело, конечно, было плохо – поднялись мятежи да вершились всевозможные скверные дела, которые вроде как не вышли за черту города, но оставили его в отвратном положении. Потом город так и не отошел: там по сей день живет не больше трехсот – четырехсот человек.
Но на самом деле народом просто движут расовые предрассудки, и я не говорю, что виню тех, кто им поддается. Я сам иннсмутских терпеть не могу и не стал бы ехать до них в город. Полагаю, вы знаете – хоть я по говору вашему и вижу, что вы с Запада, – что многие наши корабли ходили из Новой Англии в чудны́е порты в Африке, Азии, южных морях и повсюду и что иногда они привозили с собой чудны́х людей. Вы, верно, слыхали за человека из Салема, который вернулся с китайской женой, и, может, знаете, что где-то у Кейп-Кода до сих пор живет целая горстка островитян с Фиджи.
Так что есть в иннсмутских что-то эдакое. Само то место всегда было напрочь отрезано от остальной земли болотами и ручьями, и мы не можем быть уверены во всех входах и выходах на сей счет; но очевидно ж, что старый капитан Марш явно привез какие-то странные образчики, когда ходил в плавание на трех судах в двадцатых – тридцатых. Нынче в иннсмутских точно видна какая-то странность – не знаю, как и объяснить, но она таковая, что мурашки по коже. Вы это увидите по Сёрджинту, если сядете в его автобус. У некоторых странно узкие головы со сплющенными носами и выпученными глазами, которых они, верно, и не закрывают, и с кожей у них что-то не то. Она грубая и в струпьях, а шеи у них все сморщенные и со складками по бокам. И еще они лысеют совсем молодыми. Некоторые выглядят того хуже, и вообще я, кажись, не видал их пожилыми. Они, верно, умирают, если в зеркало глянут! И звери их не выносят – прежде у них бывали проблемы с лошадьми, пока не появились авто.
Ни здесь, ни в Аркхеме или Ипсуиче никто не захочет иметь с ними дел, да они и сами держатся нелюдимо, когда приезжают в город или когда кто-то пытается ловить рыбу на их территории. Удивительно, как много рыбы всегда водится в Иннсмутской гавани, притом что более нигде в округе ее нет, но вы просто попробуйте сами порыбачить и увидите, как этот народец вас сгонит! Раньше они добирались сюда железной дорогой – до Роули пешком, потом на поезде, а теперь, как ту линию забросили, приезжают на автобусе.
Да, есть в Иннсмуте гостиница – называется «Гилман-Хаус», – но не думаю, что шибко сто ящая. Я бы вам ее не советовал. Уж лучше останьтесь тут, а завтра утром садитесь на десятичасовой автобус, потом сядете в восемь на вечерний, что идет в Аркхем. Пару лет назад один фабричный инспектор останавливался в «Гилмане», а потом скверно о нем отзывался. Люд там, судя по всему, чудной, так что парень тот слыхал голоса в других комнатах – хотя большинство их были пусты, – и от голосов этих его в дрожь бросало. Он думал, говорили по-иноземному, но всего дурнее в том был, он сказал, сам голос, что он слыхал. Звучал голос так неестественно, будто хлюпал, как он пересказывал, он даже не посмел раздеться и улечься спать. Только дождался утра и сразу же сбежал. А разговоры продолжались чуть не всю ночь.
Парню этому – Кейси его звали – было много чего порассказать про то, как иннсмутские за ним следили и были вроде как настороже. Завод Марша он нашел весьма странным местечком – тот был в старой мельнице внизу устья Мануксета. И что он рассказал, совпало с тем, что я слышал раньше. Книги сохранились в плохом состоянии, и неясно, какие там заключались сделки. Откуда Марши берут свое золото, всегда было загадкой, знаете ли. Они вроде как не шибко много скупались по сей части, но несколько лет тому у них вывезли целую кучу слитков.
Говаривали, моряки и заводские рабочие продавали тайком какие-то диковинные чужеземные ценности или что раз-другой кто-то видел Маршевых женщин. Люди гадали, может, старый капитан Обед торговал в каком-то порту с язычниками, тем более что он всегда заказывал целые груды бусин и всяких безделушек, какие мореходы обычно возили продавать туземцам. Некоторые думали и до сих пор думают, что он нашел на Дьяволовом рифе старый пиратский клад. Но вот что забавно. Старый капитан мертв уж шестьдесят лет как, и с Гражданской войны туда не ходил ни один приличного размера корабль, но Марши все так же покупают штучки на продажу – в основном стекло и всякую резиновую мишуру. Может, это все иннсмутским самим нравится – видит Бог, они такие ж дурные, что каннибалы южных морей да гвинейские дикари.
Та чума сорок шестого, видать, забрала у них лучшую кровь. В общем, теперь они дюже подозрительные, а Марши с остальными богачами не лучше всяких прочих. Как я вам рассказал, там во всем городке, верно, не больше четырехсот человек, хоть там, как говорят, и осталось много улиц. Думаю, их на Юге назвали б «белой швалью», что живут без закона, хитро вершат свои тайные делишки. Добывают много рыбы и омаров и возят их грузовиками. Странно только, почему у них рыбы полно, а больше нигде и нет.
И никто за этим народцем не уследит, а чиновники со школ и переписчики уже черт знает сколько времени тянут. Бьюсь об заклад, пытливым незнакомцам в Иннсмуте рады не будут. Я лично слышал, что там исчезали люди с предприятий и из правительства, а еще поговаривают, что один сошел с ума и оказался в Данверсе. Его, того парня, должно быть, они как-то жутко перепугали.
Вот почему я б на вашем месте не ехал туда в ночь. Сам я там никогда не был, и желания такого нет, но думаю, что если днем поедете – ничего с вами не станется, пусть здешние и попробуют вас отвадить. Если вам просто виды посмотреть и вы ищете всякую старину, то Иннсмут – точно для вас местечко.
…Остаток вечера я провел в общественной библиотеке Ньюберипорта за поиском данных об Иннсмуте. Когда же я пытался расспросить местных в магазинах, столовых, гаражах и на пожарной станции, то обнаружил, что их разговорить еще труднее, чем предсказывал кассир; тогда я понял, что могу не расходовать время на то, чтобы преодолеть их инстинктивную скрытность. Они держались с некой смутной подозрительностью, будто со всяким, кто интересовался Иннсмутом, что-то было не так. В Юношеской христианской ассоциации, что давала мне приют, служащий буквально отговаривал меня от поездки в столь унылое и падшее место, и в библиотеке я встретил приблизительно такое же мнение. В глазах людей образованных Иннсмут явно представлял собой яркий случай гражданского вырождения.
Книги по истории округа Эссекс поведали немногое – только то, что город был основан в 1643 году, до Революции славился судостроением, в начале девятнадцатого столетия отличался процветающим мореходством, а позднее стал небольшим промышленным центром, работавшим на энергии Мануксета. Об эпидемии и мятежах 1846-го упоминалось лишь вскользь, словно они порочили честь округа.
Об упадке сообщалось совсем скудно, однако важность поздних записей не вызывала сомнений. После Гражданской войны вся промышленность свелась к «Аффинажной компании Марша», а торговля золотыми слитками стала единственным значимым направлением, не считая извечного рыболовства. Хотя рыба приносила все меньше и меньше по мере того, как падали цены и составляли конкуренцию крупные корпорации, вокруг Иннсмутской гавани она не иссякала. Чужеземцы селились в городке редко, и имелись некоторые завуалированные сведения о поляках и португальцах, которые попытались там осесть, но вскоре устремились оттуда врассыпную.
Любопытнее же всего оказалось упоминание о необычных украшениях, которые имели неопределенное отношение к Иннсмуту. Украшения эти, несомненно, производили немалое впечатление на всю округу, ибо говорилось, что образцы их хранились в музее Мискатоникского университета в Аркхеме и в выставочном зале Исторического общества Ньюберипорта. Обрывочные описания этих вещиц были безыдейны и прозаичны, но в них я уловил намек на некую подспудную странность. Присутствовало в них что-то столь удивительное и вызывающее, что я не мог выбросить их из головы и, несмотря на сравнительно поздний час, решил, если это возможно, взглянуть на местный экземпляр, который, как указывалось, был довольно велик и обладал странными пропорциями как для предмета, который, несомненно, носили в качестве тиары.
В библиотеке мне дали рекомендательную записку для куратора Общества, мисс Анны Тилтон, которая жила неподалеку, и после краткого пояснения эта древняя старушка любезно проводила меня в закрытое здание, поскольку час был еще не то чтоб неприлично поздний. Собрание оказалось вправду замечательным, но мой настрой не давал мне видеть ничего, кроме диковинного предмета, что сверкал под электрическим светом в угловом шкафу.
От меня не требовалось чрезмерной чуткости к красоте, чтобы буквально ахнуть при виде странного неземного великолепия этой чуждой, пышной фантазии, которая покоилась на пурпурной бархатной подушке. Даже теперь я едва могу описать, что увидел, хотя не возникало сомнений: это, как и указывалось на табличке, была своего рода тиара. Высокая спереди, она имела очень большую и неправильную окружность, точно предназначалась для головы уродливо эллиптической формы. Изготовлена она, казалось, была преимущественно из золота, однако странный светлый блеск указывал на некий странный сплав с равно красивым и едва ли определимым металлом. Тиара находилась в почти идеальном состоянии, и можно было посвятить часы изучению ее поразительных и загадочно нетрадиционных рисунков – одни просто геометрические, другие явно морской тематики, – отчеканенных либо выполненных в виде горельефа с невероятным мастерством и изяществом.
Чем дольше я смотрел, тем сильнее зачаровывала меня эта вещь; и в этом очаровании присутствовало нечто загадочно-тревожное, что едва можно было распознать или объяснить. Поначалу я решил, что только из-за неземного качества работы мне стало не по себе. Все прочие предметы искусства, что доводилось мне видеть, либо относились к какому-нибудь известному расовому или национальному течению, либо служили намеренными модернистскими вызовами всем признанным течениям. Эта же тиара не принадлежала ни тем, ни другим. Она явственно относилась к некой устоявшейся технике, отличной безмерной зрелостью и совершенством, и при этом являющейся чрезвычайно далекой от любой иной – будь то восточной или западной, древней или современной, – о коей я слыхал или чьи образчики наблюдал. Она была выделана так, словно ее создали не на нашей планете.
Тем не менее вскоре я понял, что у моего беспокойства имелся и второй, пожалуй, столь же мощный источник, и состоял он в графических и математических внушениях странных образов. Все узоры намекали на далекие тайны и невообразимые бездны времени и пространства, а заунывно-водная природа горельефов чудилась едва не губительной. На них изображались сказочные чудища, отвратительные в своей гротескности и злобе – с виду наполовину рыбоподобные, наполовину земновод ные, – и их было не вычленить из некоего навязчивого и неприятного псевдовоспоминания, точно существа эти пробуждали образы из глубины клеток и тканей, чья память, абсолютно первобытная, передавалась по наследству невероятным образом. Временами мне чудилось, словно каждый изгиб этих кощунственных рыболягух исполнялся высшей квинтэссенцией неведомого, нечеловеческого зла.
Удивительное несоответствие виду тиары составила ее краткая и прозаичная история, которую изложила мисс Тилтон. В 1873 году в лавке на Стейт-стрит эту тиару заложил за смешную сумму какой-то иннсмутский пьянчуга, вскоре после этого убитый в драке. Общество приобрело ее напрямую у закладчика и тотчас выставило на подобающее ее достоинству место. Тиару подписали как предмет, вероятно, восточноиндийского и индокитайского происхождения, хотя это допущение и было откровенно условным.
Мисс Тилтон, сравнивая все возможные гипотезы относительно ее происхождения и появления в Новой Англии, склонялась к мнению, что тиара служила частью экзотического пиратского клада, который обнаружил капитан Обед Марш. Этой догадке нисколько не противоречили высокие цены, что Марши стали настойчиво предлагать, как только прознали о нахождении тиары, и что повторяли по сей день вопреки неизменной решимости Общества ее не продавать.
Провожая меня к выходу, добрая леди ясно дала понять, что пиратская теория о состоянии Марша пользовалась популярностью в местных интеллигентных кругах. Сама же она относилась к отененному Иннсмуту, который в жизни не видела, с отвращением, коего было достойно общество, чей культурный уровень валился в пропасть; она также заверила меня, что слухи о дьяволопоклонниках отчасти оправдывались существованием особого тайного культа, который набрал там силу, поглотив все традиционные церкви.
Назывался он, как она сказала, «Эзотерическим Орденом Дагона» и основывался, без сомнения, на порочной, квазиязыческой ереси, завезенной с Востока столетием ранее, во времена, когда рыбный промысел в Иннсмуте, казалось, сходил на нет. Его стойкость среди простого люда представлялась вполне естественной ввиду резкого и непременного возвращения к рыбному изобилию, а вскоре достиг величайшего влияния в городе, всецело сменив масонство и заняв его расположение в старом Масонском зале на Нью-Чёрч-Грин.
По мнению благочестивой мисс Тилтон, все это составляло весомую причину для того, чтобы избегать старинного города с его упадком и запустением, однако мне придавало лишь дополнительное устремление. Теперь к моим архитектурным и историческим предвкушениям добавился также острый задор по части антропологии, и мне едва удалось уснуть в своей приютской комнатенке, да и то лишь под утро.

II

На следующее утро незадолго до десяти часов я уже стоял с чемоданчиком перед «Хаммондом» на старинной Маркет-сквер и ждал автобус до Иннсмута. Когда подошел час его отбытия, я заметил, что все, кто праздно шатался рядом, сместились в другие части улицы либо завалились в «Идеальный обед» на другой стороне площади. Кассир явно не преувеличил неприязнь местных к Иннсмуту и его жителям. Через несколько мгновений по Стейт-стрит загрохотал небольшой дряхлющий автобус грязно-серого цвета, затем повернул за угол и остановился у обочины рядом со мной. Я сразу же почувствовал, что этот автобус мой; и догадку вскоре подтвердила плохо читаемая табличка за лобовым стеклом: «Аркхем – Иннсмут – Ньюберипорт».
Пассажиров внутри сидело всего трое – смуглые моложавые мужчины неряшливого вида и с угрюмыми лицами, – и, когда транспорт остановился, они неуклюже выбрались наружу и бесшумно, чуть не украдкой побрели по Стейт-стрит. Водитель тоже вылез, и я проследил за тем, как он зашел что-то купить в аптеке. Это, подумал я, и был тот самый Джо Сёрджинт, о котором упомянул кассир; и еще прежде чем я успел приметить какие-либо детали, меня обдало волной невольной гадливости, которую никак нельзя было ни отбросить, ни объяснить. Мне вдруг показалось совершенно естественным, что местные не желают ни ездить на автобусе, которым владеет и водит этот человек, ни посещать места, где обитает он и его сородичи.
Когда водитель вышел из аптеки, я разглядел его внимательнее и постарался выявить источник своей неприязни. Он был худощав и сутул, под шесть футов ростом, в поношенной синей гражданской одежде и потертой серой кепке для гольфа. Лет ему было, наверное, тридцать пять, но, если не вглядываться в его понурое, ничего не выражающее лицо, он казался старше из-за непонятных глубоких складок по бокам шеи. Голова была узкая; глаза, водянистые и навыкате, словно вообще не моргали; нос сплюснутый; лоб и подбородок скошенные; уши на редкость неразвитые. Губы были длинными и толстыми, сероватые щеки с грубыми порами – почти совсем безбородыми, за исключением лишь редких светлых волосинок, которые пробивались, чтобы завиться беспорядочными клочками; при этом кожа местами были весьма странной, точно шелушилась от некой болезни. На мощных руках виднелись сильные вены крайне необычного серовато-синего оттенка. Пальцы выглядели поразительно короткими в сравнении со всем остальным и, верно, могли плотно скручиваться на огромной ладони. Пока водитель подходил к автобусу, я заметил также его диковинно неровную походку и еще увидел, что ступни его были чрезвычайно велики. Чем дольше я их разглядывал, тем больше дивился, где ему удавалось находить обувь, в которую бы таковые влезли.
Мою неприязнь усугублял и его в целом засаленный вид. Водитель, без сомнения, работал на рыбацких причалах или просто там ошивался, ибо его сопровождал запах, характерный для подобных мест. Что за иноземная кровь текла в его жилах, я не мог и гадать. Его странные черты не выглядели ни азиатскими, ни полинезийскими, ни левантийскими, ни негроидными, и все же я понимал, отчего все видели в нем чужака. Сам же я скорее предположил бы в нем биологическую деградацию, нежели иноземное происхождение.
С сожалением я понял, что других пассажиров в автобусе не будет. Мысль о том, чтобы ехать с этим водителем одному, мне отчего-то не понравилась. Однако с приближением часа отправления я преодолел свои сомнения и, проследовав в салон, протянул долларовую банкноту и пробормотал единственное слово: «Иннсмут». Он на секунду задержал на мне пытливый взгляд и, ничего не ответив, вернул сорок центов сдачи. Я занял место за ним на его половине автобуса, поскольку хотел во время пути смотреть на побережье.
Наконец дряхлый транспорт тронулся с места и загрохотал мимо старых кирпичных зданий вдоль Стейт-стрит, выпустив облако выхлопного газа. Глядя на людей на тротуарах, я, по-моему, заметил в них любопытную склонность не смотреть на автобус или по меньшей мере не подавать виду, что смотрят. Затем мы свернули влево, на Хай-стрит, где дорога была ровнее, и помчались мимо величественных старых особняков ранней республики и еще более старых колониальных фермерских домов, мимо Лоуэр-Грин и Паркер-Ривер, чтобы наконец выбраться на длинную однообразную полосу, что стелилась вдоль берега.
День выдался теплый и солнечный, однако песчаная местность, поросшая осокой и низким кустарником, становилась все более запустелой по мере нашего продвижения. Из окна я видел голубую воду с песчаной линией острова Плам; наша узкая дорога отклонилась от основного шоссе до Роули и Ипсуича, и мы уже ехали совсем вблизи пляжа. Домов не виднелось, а по состоянию дороги я понял, что движение в здешних местах было совсем слабым. По невысоким потрепанным телефонным столбам тянулось всего два провода. Час от часу мы пересекали грубые деревянные мосты над приливными ручьями, которые извивались далеко в глубь суши, способствуя пущей изолированности этого края.
Я порой отмечал мертвые пни и осыпающиеся основания стен, торчащие из рыхлого песка, и мне вспомнилось старое предание, которое упоминалось в одной из книг по истории, что я читал, о том, что эти места некогда были плодородны и густо заселены. Перемена, как отмечалось, случилась одновременно с Иннсмутской эпидемией 1846 года и, по допущению простаков, имела темную связь с тайными силами зла. На самом же деле перемена эта была вызвана неразумной вырубкой лесов вблизи побережья, которая и лишила почву ее лучшей защиты и открыла путь волнам наносимого ветром песка.
Наконец остров Плам скрылся из виду, и слева от себя мы увидели бескрайние просторы открытой Атлантики. Наш узкий путь резко пошел в гору, и я ощутил особенное беспокойство при взгляде на одинокий гребень впереди, где изрытая колеями дорога устремлялась к небу. Создавалось ощущение, будто автобус собирался продолжить свое восхождение, покинув суетную землю и слившись с неведомыми тайнами воздушных вышин и загадочных небес. В запахе моря теперь чудился зловещий оттенок, а согбенная, жесткая спина безмолвного водителя с узкой головой представлялись все более ненавистными. Глянув на него, я увидел, что затылок был у него почти так же безволос, как лицо: из серой шершавой кожи пробивались лишь редкие желтые пряди волос.
Затем мы достигли гребня и узрели раскинувшуюся за ним долину, где Мануксет впадал в море чуть севернее протяженной линии скал, что достигали наивысшей точки в Кингспорт-Хед и отклонялись в сторону Кейп-Энн. На далеком мглистом горизонте мне едва удавалось различить ошеломляющий профиль Хед, увенчанный диковинным старинным домом, о котором ходит столь много легенд, но прямо сейчас все мое внимание было приковано к более близкой панораме, что явила себя прямо подо мной. Тут я осознал, что оказался лицом к лицу с овеянным слухами Иннсмутом.
Городок отличался широкой протяженностью и плотной застройкой, равно как и, однако, дурным недостатком видимой жизни. Из переплетений дымовых труб еле вздымалась струйка дыма, а три высоких шпиля на фоне морского горизонта маячили пустыми и неокрашенными. Один из них раскрошился в верхней части, а на другом в том месте, где полагалось размещаться циферблату часов, ныне зияли лишь черные дыры. Необъятное скопление провисших двускатных крыш и остроконечных фронтонов с оскорбительной ясностью извещали о червивом разложении, и пока мы спускались к ним с гребня, я замечал, что среди этих крыш имелось немало обрушенных. Видел я и большие квадратные георгианские дома с шатровыми крышами, куполами и огороженными «вдовьими дорожками». Таковые стояли в основном на хорошем отдалении от воды, а один-два, казалось, сохранились во вполне недурном состоянии. Меж ними, разглядел я, тянулись поросшие травой, ржавые и заброшенные рельсовые пути с покосившимися телеграфными столбами, ныне без проводов, и почти не различимые линии старых гужевых дорог на Роули и Ипсуич.
Сильнейшие разрушения наблюдались вблизи набережной, хотя среди них я различал белую колокольню неплохо сохранившегося кирпичного строения, похожего на небольшую фабрику. Гавань, давно заметенную песком, ограничивал древний каменный волнолом, на котором мне удалось разглядеть несколько крошечных фигур рыбаков, а на конце виднелось, судя по всему, основание утраченного маяка. Внутри этого барьера образовался песчаный язык, и на нем я увидел несколько ветхих хижин, пришвартованных плоскодонок и разбросанных вершей для омаров. Единственное глубоководье, казалось, было в том месте, где река миновала башенное сооружение и поворачивала на юг, чтобы соединиться с океаном в конце волнолома.
Тут и там вдоль берега торчали останки причалов с трухлявыми концами, и те, которые располагались южнее, рассыпались сильнее всех. А в самом море, несмотря на прилив, я разглядел длинную черную линию, которая возвышалась над водой, но странным образом словно излучала скрытую пагубность. Это, понял я, по-видимому, и был Дьяволов риф. При взгляде на него, казалось, тонкое манящее чувство накладывалось на мрачное отторжение; и как ни удивительно, я нашел этот намек еще тревожнее первоначального моего впечатления.
По дороге нам никто не повстречался, зато теперь мы ехали мимо заброшенных ферм разной степени разрушения. Затем я приметил несколько жилых домов, где разбитые окна были закрыты тряпками, а на захламленных дворах лежали разложенные ракушки и мертвая рыба. Раз-другой я видел вялых с виду людей, которые работали в голых садах или собирали моллюсков на пропахших рыбой пляжах, и кучки чумазых детей, которые, словно обезьянки, играли у заросших сорняком крылец. Почему-то эти люди внушали бо льшую тревогу, нежели сами унылые строения, ибо каждый обладал определенными странностями лиц и движений, кои вызывали у меня инстинктивную неприязнь даже при том, что я не мог ни определить их, ни объяснить. На секунду такая типичная внешность словно бы напомнила мне некую картинку, которую я некогда видел, вероятно, в книге, в обстоятельствах особенного ужаса и подавленности; однако это мнимое воспоминание стремительно ушло.
Когда автобус достиг низины, я начал улавливать размеренный шум водопада посреди неестественного безмолвия. Покосившиеся некрашеные дома теснились все плотнее, выстроившись по обе стороны дороги и являя больше городских черт, чем те, которые остались позади нас. Панорама же впереди сузилась до уличного пейзажа, и здесь я видел места, где некогда лежала брусчатка или тянулся кирпичный тротуар. Каждый дом выглядел заброшенным, а в некоторых встречались провалы обвалившихся дымоходов и подвальных стен, что свидетельствовали о разрушении тех строений. Все пропитывал тошнотворнейший рыбный запах, какой только возможно было представить.
Вскоре стали появляться перекрестки и поперечные улицы; те, что находились слева, вели в прибрежные дебри немощеного убожества и запустения, тогда как улицы по правую руку открывали виды былого величия. До сих пор я не видел в городе людей, однако наблюдал теперь скудные признаки обитания – то занавешенные окна, то редкие помятые автомобили у обочины. Брусчатка и тротуары становились все целее, и хотя большинство домов были достаточно стары – деревянные и кирпичные строения относились к началу девятнадцатого века, – они явно содержались в пригодном для жительства состоянии. Будучи любителем древностей, я, оказавшийся в этом изобилии исконной старины, почти перестал замечать отвратительный запах и не чувствовал более угрозы и омерзения.
Однако я не сумел достичь пункта прибытия, не пережив одно сильное впечатление крайне неприятного свойства. Автобус выехал на некое то ли пересечение улиц, то ли площадь, где с двух сторон находились церкви, а посередине – остатки захудалого круглого газона; впереди же, справа от себя, я увидел большой дворец с колоннами. Здание, некогда выкрашенное в белый, ныне посерело и облупилось, а черно-золотистая табличка на фронтоне выцвела настолько, что я лишь с трудом разобрал слова: «Эзотерический Орден Дагона». Значит, это и был старый Масонский зал, теперь отданный падшему культу. Пока я пытался расшифровать надпись, мое внимание привлекли хриплые тона треснувшего колокола через улицу, и я спешно повернулся, чтобы выглянуть в окно с другой стороны автобуса.
Звук исходил из приземистой каменной церкви с башнями, несомненно, более поздней постройки, нежели большинство домов, выполненной в неуклюжем готическом стиле с непропорционально высоким подвалом при закрытых ставнями окнах. Хотя стрелки отсутствовали на циферблате со стороны, откуда я ее видел, я знал: эти хриплые удары отбивают одиннадцать часов. Затем все мысли о времени вдруг вытеснил нахлынувший яркий образ безотчетного ужаса, охвативший меня прежде, чем я осознал, что это было. Дверь в церковный подвал была открыта, и ее проем зиял черным прямоугольником. Пока я смотрел на него, поперек прямоугольника шмыгнул некий субъект – или же мне так показалось, – отчего в моем мозгу мгновенно вспыхнуло кошмарное видение, которое сводило с ума тем сильнее, что рассудок не мог распознать в нем никаких жутких свойств.
Субъект был живой – первый, не считая водителя, кого я увидел с тех пор, как въехал в компактную часть города, – и будь я в более уравновешенном настроении, то не нашел бы в нем ничего ввергающего в ужас. Мгновение спустя я со всей ясностью понял, что это был пастор; облаченный в какие-то диковинные одеяния, введенные после того, как Орден Дагона переиначил обычаи местных церквей. Вероятно, первый мой бессознательный взгляд и чувство невероятного ужаса было вызвано высокой тиарой у него на голове – почти точной копией той, которую накануне мне показывала мисс Тилтон. Она-то и распалила мое воображение, придав несказанно зловещие очертания неопределенному лицу и неуклюжей фигуре в мантии. Вскоре я решил, что не существовало никакой причины, почему мне стоит содрогаться от ужаса сего псевдовоспоминания. Разве не было естественным, что местный тайный культ принял в качестве одеяния своих служителей столь уникальный головной убор, обретший известность в этом сообществе неким удивительным образом – вероятно, как найденный клад?
На тротуарах показался слабый поток отталкивающего вида молодежи – как одиноких, так и молчаливых кучек по двое или трое. На нижних этажах обветшалых домов тут и там размещались магазинчики с тусклыми вывесками, а еще я заметил один-другой припаркованный грузовик. Водопад звучал все более отчетливо, и вот я увидел впереди довольно глубокое ущелье реки, через которое был переброшен широкий автомобильный мост с железными заграждениями, за которым открывалась просторная площадь. Когда мы с лязгом двинулись по этому мосту, я глянул по сторонам и заметил несколько фабричных зданий на краю травянистого обрыва или ниже вдоль склона. Воды внизу было в избытке, и я видел два бурных водопада справа от меня и выше по течению и по меньшей мере один слева и ниже. Шум стоял весьма оглушительный. Затем мы выехали на просторную полукруглую площадь на другом берегу реки и взяли правее, чтобы очутиться перед высоким, увенчанным куполом зданием с облупленной желтой краской и полустертой вывеской, возвещавшей о том, что это «Гилман-Хаус».
Я с радостью вышел из автобуса и тотчас внес свой чемодан в обшарпанный вестибюль гостиницы. Там я увидел лишь одного человека – это был пожилой мужчина, лишенный, однако, того, что я назвал про себя иннсмутским обликом, – и я решил не задавать ему вопросов, которые меня волновали, памятуя о тех причудливых вещах, которые были отмечены в этой гостинице. Вместо этого я вышел на площадь, откуда автобус успел отбыть, и внимательно, оценивающе огляделся.

По одной стороне вымощенной площади тянулась прямая линия реки; другую ограничивал полукруг кирпичных строений начала девятнадцатого века, откуда улицы расходились веером на юго-восток, юг и юго-запад. Фонари были удручающе малочисленны и слабы – с маломощными лампами накаливания, – и я порадовался тому, что мой план предполагал отъезд до наступления темноты, пусть я и знал, что луна воссияет ярко. Все здания находились в приличном состоянии и включали с дюжину работающих лавок, среди которых были бакалейный магазин «Первой национальной сети», унылый ресторанчик, аптека и контора оптового торговца рыбой, а еще, у восточного края площади, рядом с рекой, канцелярия единственного в городе промышленного предприятия – «Аффинажной компании Марша». Там я увидел с десяток человек и четыре-пять легковых автомобилей и грузовиков, как попало припаркованных рядом. Мне не требовалось подсказывать, что это был деловой центр Иннсмута. На востоке я уловил голубые проблески гавани, против которой возвышались рассыпающиеся останки трех некогда прекрасных георгианских шпилей. А сразу у противоположного берега реки я увидел белую колокольню, что увенчивала здание, которое, судя по всему, и было аффинажным заводом Марша.
По какой-то причине я предпочел сперва навести справки в сетевом магазине, чьи работники едва ли были родом из Иннсмута. Я обнаружил, что заведовал им мальчишка лет семнадцати, и не без радости отметил его веселость и приветливость, что предрекало для меня обилие сведений. Он, похоже, был весьма расположен к общению, и вскоре я выяснил, что город ему не нравился из-за его рыбной вони и скрытных людей. Перемолвиться словом с заезжим было ему в радость. Сам он был из Аркхема и проживал с семьей из Ипсуича и при первой же возможности намеревался вернуться домой. Его родные не радовались тому, что он работает в Иннсмуте, но сеть направила его сюда, а бросать свое место ему не хотелось.
В Иннсмуте, рассказал он, нет ни публичной библиотеки, ни торговой палаты, но, если поискать, что-нибудь интересное для меня да найдется. Улица, по которой я приехал, называлась Федерал-стрит. К западу от нее начинались красивые старинные жилые улицы – Брод-, Вашингтон-, Лафайет- и Адамс-стрит, – а к востоку – прибрежные трущобы. Среди них-то, что тянулись вдоль Мейн-стрит, я мог найти старинные георгианские церкви, только они все давно заброшены. Хорошо было бы не слишком бросаться в глаза в подобных районах, особенно к северу от реки, поскольку люди там угрюмы и недружелюбны. Случалось даже, чужаки там пропадали.
Некоторые места были почти запретной территорией, о чем он узнал, заплатив немалую цену. Нельзя, к примеру, надолго задерживаться вблизи завода Марша, или у любой из работающих церквей, или у Зала Ордена Дагона, что с колоннами на Нью-Чёрч-Грин. Эти церкви весьма диковинны – их представители решительно замкнуты внутри своих конфессий; очевидно, они используют страннейшие церемонии и одежды. В их вероучениях, нетрадиционных и таинственных, содержались намеки на определенные чудесные преображения, ведущие к своего рода телесному бессмертию на земле. Пастор этого юноши – доктор Уоллес из методистской церкви Асбери в Аркхеме – настоятельно призывал его не вступать в местную церковь.
Что же до иннсмутских жителей, то юноша с трудом их понимал. Они держались скрытно и попадались на глаза не чаще норных зверей, и трудно было представить, как они проводили время, когда не занимались своей невразумительной рыбной ловлей. Возможно, судя по количеству контрабандного спиртного, которое они поглощали, бо льшую часть светового дня они лежали в алкогольном ступоре. Казалось, они угрюмо объединились в некое братство взаимопонимания и презирали остальной мир, точно лишь одни обладали доступом к иным, более предпочтительным областям бытия. Внешний их вид – особенно эти немигающие глаза, которые будто никогда не закрываются, – приводил в ужас, а голоса вызывали отвращение. Мерзко было слушать, как они поют по ночам в своих церквях, и особенно в дни своих главных празднеств или бдений, что проходили дважды в год – 30 апреля и 31 октября.
Они обожали воду и помногу плавали в реке и в гавани. Часто проводили заплывы наперегонки до Дьяволова рифа, и всем вокруг, похоже, было вполне по силам участвовать в этом тяжелом соревновании. Если обратить внимание, то можно было заметить, что на людях появлялась только молодежь, тогда как старики часто выглядели уродливее. Те из них, кто не имел отклонений от нормы, составляли уже исключения, как, например, пожилой портье в гостинице. Оставалось лишь гадать о том, что происходило с большинством стариков, и о том, был ли «иннсмутский облик» странной и коварной болезнью-феноменом, проявлявшимся с возрастом.
Конечно, редкий недуг способен приводить к столь значительным и глубоким анатомическим изменениям в зрелом индивиде – изменениям, в том числе затрагивающим кости, вплоть до преобразования формы черепа, – но даже эта особенность представлялась не более озадачивающей и неслыханной, нежели видимые черты данной болезни в целом. Трудно, предположил юноша, составить какое-либо действительное заключение по сему вопросу, ибо никто и никогда, сколь бы долго ни прожил в Иннсмуте, не водил с местными хороших знакомств.
Юноша был уверен, что многие экземпляры, бывшие даже хуже наихудших из тех, кто показывался на виду, содержались где-то под замком. Бывало, люди слышали причудливейшие звуки. Хлипкие лачуги вдоль набережной, как считалось, были связаны скрытыми тоннелями, составляя таким образом подлинный садок для незримых патологий. Какой иноземной крови – если таковая у них имелась – были эти создания, сказать никто не мог. Особенно отталкивающих экземпляров иногда скрывали, если в город приезжали правительственные агенты или еще кто-нибудь из внешнего мира.
Расспрашивать местных о городе, как сообщил мой осведомитель, было бесполезно. Единственным, кто не прочь поговорить, был нормального вида старик, который жил в богадельне на северной окраине города и проводил время, гуляя где придется или ошиваясь у пожарной станции. Этот престарелый экземпляр, Зейдок Аллен, был девяноста шести лет, несколько тронутый головой, и ко всему прочему слыл городским пьянчугой. Он был чудной и настороженный, постоянно озирался через плечо, точно чего-то боялся, а когда трезвел, его было уже не уговорить на беседу с незнакомцем. Однако не мог устоять, если предложить его излюбленную отраву, а как только напьется, то выложит шепотом самые удивительные обрывки своих воспоминаний.
Но все же много полезных сведений от него было не добиться, поскольку его истории были совершенно безумны и полнились разрозненными намеками на невозможные чудеса и ужасы, какие не могло породить ничто, кроме его же расстроенной фантазии. Никто не воспринимал его всерьез, однако местные недолюбливали его за пьянство и разговоры с посторонними; а расспрашивать его не всегда было безопасно. Вероятно, это от него исходили кое-какие из самых диких слухов и заблуждений, что получили такое распространение.
Несколько приезжих жителей временами сообщали, будто видели что-то чудовищное, но при подобных байках старого Зейдока и уродливых жителях было неудивительно, что таковые иллюзии случались. Никто из приезжих не задерживался на улице допоздна, поскольку это считалось неразумным. Тем более что снаружи расползалась пренеприятная темнота.
Что ж до торговли, изобилие рыбы было, конечно, почти сверхъестественным, однако местные пользовались этим преимуществом все меньше. Более того, цены падали, а конкуренция возрастала. Главным предприятием города был, конечно, аффинажный завод, чья торговая контора располагалась на площади в считаных домах от того места, где мы стояли. Старик Марш никогда не показывался, но иногда ездил на работу в закрытой машине с занавесками на окнах.
О том, как Марш выглядел, чего только не судачили. Некогда он слыл великим денди и, как рассказывали, до сих пор носил щегольский сюртук Эдвардианской эпохи, удивительным образом приспособленный к определенным его уродствам. Сыновья его прежде управляли конторой на площади, но в последнее время не показывались на виду и основную работу перекладывали на более молодое поколение. Сыновья и их сестры теперь выглядели весьма причудливо, особенно старшие; поговаривали также, что у них пошатнулось здоровье.
Одна из дочерей Марша имела отталкивающий вид, походила на рептилию и носила чрезмерное множество диковинных украшений, относящихся явно к той же экзотической традиции, что и странная та тиара. Мой осведомитель много раз замечал и слышал разговоры о том, что драгоценности эти происходили из некоторого тайного клада, оставленного то ли пиратами, то ли демонами. Священнослужители – жрецы или как там они теперь звались – также носили на головах сей убор, но самих их можно было увидеть лишь в редких случаях. Других образцов юноше не встречалось, хотя, по слухам, их в Иннсмуте существовало немало.
Марши вместе с тремя другими благородными семьями города – Уэйтами, Гилманами и Элиотами – были весьма нелюдимы. Они проживали в огромных домах на Вашингтон-стрит, и некоторые, как считалось, скрывали своих родственников, чья внешность не позволяла выставлять их на всеобщее обозрение, и только сообщали об их смертях.
Предупредив меня об отсутствии многих дорожных знаков, юноша нарисовал мне грубую, но основательную карту с основными ориентирами города. После краткого ее изучения я убедился, что она весьма мне поможет, и с искренней благодарностью положил карту себе в карман. Поскольку единственный убогий ресторанчик, что я видел, вызывал у меня неприязнь, я купил изрядный запас сырных крекеров и имбирных вафель, чтобы позднее ими отобедать. В свою программу я решил включить прогулку по главным улицам, общение с приезжими, которых мог встретить, и отъезд в Аркхем восьмичасовым автобусом. Городок, видел я, представлял собою наглядный, нарочитый образец общественного упадка, однако, не будучи социологом, я предпочел ограничить свои наблюдения лишь областью архитектуры.
Так я и начал свою планомерную, хоть и отчасти недоуменную экскурсию по узким, омраченным тенями иннсмутским дорожкам. Перейдя мост и свернув в сторону ревущих внизу водопадов, я прошел близ завода Марша, где с удивлением отметил странное отсутствие шума, характерного для промышленных предприятий. Его здание стояло на крутом обрыве реки у моста и открытого места соединения улиц, которое я счел ранним центром города, после Революции смененным нынешней Таун-сквер.
Вновь перейдя ущелье по мосту на Мейн-стрит, я очутился в районе полнейшего запустения, от которого меня почему-то бросило в дрожь. Сосредоточение рушащихся мансардных крыш образовывало фантастический зубчатый горизонт, над которым возвышался мерзостный обезглавленный шпиль древней церкви. Некоторые дома по Мейн-стрит сдавались внаем, но большинство были наглухо заколочены. Ниже вдоль немощеных переулков я видел зияющие чернотой окна заброшенных лачуг, чьи стены зачастую кренились под опасными, невероятными углами, а фундамент частично проваливался. Эти окна глядели так жутко, что мне потребовалось некоторое мужество, чтобы повернуть на восток, в сторону набережной. Без сомнения, ужас перед заброшенными домами нарастает в геометрической, а не арифметической прогрессии, когда в своем множестве они образуют целый город полного запустения. Подобное зрелище бесконечных авеню с их недружелюбной пустотой и гибельностью и мысли об этих сопряженных бесконечностях – черных, угрюмых кварталах, затянутых паутиной, воспоминаниями и червем-победителем, – пробуждают остаточные страхи и отторжение, которые не способна рассеять даже самая стойкая из философий.
Фиш-стрит была столь же заброшена, что и Мейн-, однако отличалась тем, что многие кирпичные и каменные склады на ней сохранились еще в превосходном состоянии. Уотер-стрит служила ей почти точной копией, за исключением того, что теперь на месте старых причалов там остались выходящие к воде бреши. Я не встретил здесь ни единого живого существа, кроме редких рыбаков на далеком волноломе, и не услышал ни звука, кроме плеска прилива в гавани да рева водопадов на Мануксете. Город все сильней воздействовал мне на нервы, и я, украдкой заозиравшись, двинулся обратно по шаткому мосту на Уотер-стрит. Мост на Фиш-стрит, согласно рисунку, был разрушен.
К северу от реки виднелись признаки убогой жизни: пользуемые домишки на Уотер-стрит, где паковали рыбу, дымящиеся тут и там трубы на скатных крышах, редкие звуки неопределенного происхождения и случайные шатающиеся фигуры на унылых улочках и немощеных переулках, – и все же это казалось мне еще более угнетающим, нежели запустение, царившее южнее. Хоть от того, что люди были страшнее и ненормальнее тех, которые жили близ центра города; не раз они зловеще вызывали у меня в памяти некие совершенно фантастические образы, которые я никак не мог постичь. Без сомнения, чуждая порода проявлялась в здешних иннсмутских сильнее, чем у живших дальше от берега, – конечно, если только «иннсмутский облик» не был в самом деле хворью, а не наследственной чертой, в коем случае данный район мог служить пристанищем для более тяжелых больных.
Что же меня раздражало, так это каким образом разливались слабые звуки, что я слышал. Они, естественно, должны были исходить из явно заселенных домов, однако в действительности наиболее громкие из них доносились из-за заколоченных фасадов. Слышались скрипы, шорохи и сомнительные хрипы; я с беспокойством подумал о скрытых тоннелях, чье существование предположил мальчишка-продавец. Внезапно я поймал себя на том, что гадаю, каковы были голоса всех этих обитателей. Пока я не слышал в их районе никакой речи, и это будило во мне невольную тревогу.
Задержавшись лишь чтобы взглянуть на прекрасные, но разоренные старые церкви на Мейн-и Чёрч-стрит, я поспешил покинуть эти мерзкие прибрежные трущобы. Следующей моей логичной целью была Нью-Чёрч-Грин, однако я так или иначе не мог заставить себя вновь пройти мимо церкви, в чьем подвале уловил необъяснимо пугающую фигуру странного то ли жреца, то ли пастора в тиаре. К тому же юноша в магазине сообщил мне, что ни церкви, ни Зал Ордена Дагона незнакомцам посещать не следовало.
Соответственно, я взял курс на север по Мейн-стрит в сторону Мартин-, затем повернул от берега, пересек Федерал-стрит на безопасном расстоянии от Грин- и очутился в обветшалом патрицианском районе северной части Брод-, Вашингтон-, Лафайет- и Адамс-стрит. Хотя эти величавые старые авеню все пребывали в запущенном неухоженном состоянии, их затененное вязами благородство не исчезло полностью. Особняки приманивали мой взор один за другим, и пусть большинство были ветхими и стояли посреди запустелых участков с заколоченными окнами, один-два дома на каждой улице все же проявляли признаки, что в них кто-то жил. По Вашингтон-стрит тянулся ряд из четырех-пяти домов в превосходном состоянии, с хорошо ухоженными лужайками и садами. Самый пышный из них – с широкими террасированными цветниками, тянущимися до самой Лафайет-стрит, – я счел домом старого Марша, увечного владельца завода.
Ни на одной из улиц не показывалось ничего живого, и я подивился полному отсутствию в Иннсмуте кошек и собак. Также меня озадачило и взволновало то, что даже в некоторых из особняков, сохранившихся лучше всех, были наглухо заколочены окна третьего этажа и мансарды. Скрытность и замкнутость, казалось, всюду присутствовали в этом затихшем городе отчуждения и погибели, и я не мог избавиться от чувства, будто за мной со всех сторон коварно наблюдают глаза, которые никогда не моргают.
Я содрогнулся, когда слева от меня три раза надрывно пробил колокол. Приземистая церковь, из которой доносился звон, живо возникла у меня в памяти. Спустившись по Вашингтон-стрит к реке, я очутился перед новым участком, некогда отведенным под промышленность и торговлю, и заметил впереди развалины фабрики, а затем еще нескольких, вместе с останками старой железнодорожной станции и крытого железнодорожного моста за ней, что был справа выше по ущелью.
Сомнительный мост передо мною был оснащен предупреждающим знаком, однако я принял риск и вновь пересек его, оказавшись на южном берегу, где вновь возникали признаки жизни. В мою сторону загадочно глядели скрытные шаркающие фигуры, а более нормальные лица разглядывали меня с холодным любопытством. Иннсмут быстро становился невыносим, и я свернул на Пейн-стрит навстречу площади, надеясь поймать какой-нибудь транспорт, что отвезет меня в Аркхем раньше столь далекого времени отбытия моего мрачного автобуса.
Именно тогда я увидел слева от себя полуразрушенную пожарную станцию и заметил краснолицего старика с лохматой бородой и слезящимися глазами. Он сидел в неописуемого вида тряпье на лавке перед станцией и разговаривал с парой неопрятных, но вполне нормального вида пожарных. Это, без сомнения, был Зейдок Аллен, полубезумный, падкий до спиртного старец, чьи байки о старом Иннсмуте и его тенях славились своей чудовищностью и невероятностью.

III

Наверное, это какой-нибудь порочный бес – или некое злостное притяжение из темных, сокрытых источников – вынудил меня переменить планы. Многим ранее я решил ограничить свои наблюдения лишь архитектурой, а уже к той минуте торопился к площади, стремясь поскорее выбраться из этого гнойного города смерти и разложения; однако при виде старого Зейдока Аллена мои мысли устремились в ином направлении, и я неопределенно сбавил шаг.
Меня заверили, что старик не был способен поведать ничего, кроме смутных легенд, безумных, разрозненных и невероятных, и предостерегли, что попадаться, болтая с ним, на глаза местным было небезопасно; и все же мысль об этом престарелом свидетеле городского упадка, чьи воспоминания относятся к периоду судоходства и промышленности, оказались для меня приманкой, перед которой не сумели устоять никакие доводы рассудка. Как-никак, самые странные и безумные из мифов нередко служат лишь символами или аллегориями, основанными на истине, а старый Зейдок, вероятно, повидал все, что происходило в Иннсмуте за последние девяносто лет. Любопытство вспыхнуло во мне, затмив здравый смысл и осторожность, и я с юношеским эгоизмом вообразил, будто сумею отсеять крупицы истинной истории от путаных и причудливых словоизлияний, которые наверняка мне удастся извлечь при помощи грубого виски.
Я знал, что не могу подойти к нему прямо сейчас, ибо пожарные наверняка это заметят и воспрепятствуют мне. Вместо этого, рассудил я, лучше было подготовиться, купив контрабандного алкоголя в том месте, где, как указал мне мальчишка-продавец, его находилось в достатке. Затем я с видимой непринужденностью слонялся бы возле пожарного участка и столкнулся со старым Зейдоком после того, как тот выберется на очередную свою прогулку. Юноша сообщил мне, что он был весьма неусидчив и редко задерживался у станции дольше часа или двух.
Квартовую бутылку виски я легко, пусть и недешево, приобрел в задней части неряшливого галантерейного магазина неподалеку от площади на Элиот-стрит. У чумазого вида парня, который меня обслужил, пусть и был иннсмутский облик, но держался он вполне любезно – вероятно, привык к столь общительным чужакам: шоферам, скупщикам золота и им подобным, которые время от времени появлялись в городе.
Вновь вернувшись на площадь, я увидел, что удача была на моей стороне: с Пейн-стрит, из-за угла «Гилман-Хаус» возникло не что иное, как высокая и худая потрепанная фигура самого старика Зейдока Аллена. Следуя своему плану, я привлек его внимание, взмахнув только что купленной бутылкой, и вскоре понял, что он зашаркал за мной, когда я свернул на Уэйт-стрит, намереваясь очутиться в самом опустелом районе, какой лишь пришел мне в голову.
Я прокладывал путь по карте, которую предоставил мне мальчишка-продавец, направляясь к полностью заброшенному участку южной набережной, где уже побывал ранее. Вокруг я видел только рыбаков на далеком волноломе и, пройдя несколько кварталов на юг, сумел скрыться с их глаз, найдя пару лавок на заброшенной пристани, где мог бы спокойно расспросить Зейдока неопределенное время, оставаясь незамеченным. Прежде чем я достиг Мейн-стрит, сзади до меня донеслось слабое и сиплое: «Эй, мистер!», и я позволил старику догнать меня и сделать пару обильных глотков из квартовой бутылки.
Я начал прощупывать почву, пока мы шагали по Уотер-стрит и повернули на юг, чтобы оказаться среди вездесущего запустения и безумно покосившихся развалин, однако обнаружил, что старый язык не развязывался так быстро, как я ожидал. Наконец я увидел поросший травой выход к морю между рассыпающимися кирпичными стенами и за ними полуразвалившийся причал. Груды мшистых камней у воды вполне годились для сиденья, и с севера нас скрывали от посторонних глаз руины складской постройки. Это место я определил идеальным для длительной тайной беседы, поэтому провел своего спутника по тропе, после чего нашел, где усесться среди камней. Всюду витал отвратительный дух смерти и запустения, а рыбная вонь была почти невыносима, однако я решил, что ничто не способно мне помешать.
На разговор у меня оставалось около четырех часов, если я собирался успеть на восьмичасовой автобус в Аркхем, посему я выдал престарелому пьянице еще спиртного, тогда как сам принялся за собственный скудный обед. Свои пожертвования я делал осторожно, дабы не перестараться, поскольку не желал, чтобы хмельная говорливость Зейдока не сменилась ступором. Спустя час его скрытная молчаливость стала мало-помалу исчезать, однако, к великому моему разочарованию, он продолжал уклоняться от моих расспросов об Иннсмуте и его овеянном тенями прошлом. Зейдок болтал на злободневные темы, проявляя глубокое знакомство с газетами и видную склонность к нравоучительной деревенской манере философствования.
На исходе второго часа я стал опасаться, что моей кварты виски окажется недостаточно, чтобы достичь результата, и уже подумывал оставить старого Зейдока и принести еще. Как раз тогда, однако, на помощь пришел случай, сделав то, чего я не мог добиться своими расспросами; сиплое бормотание старца переменилось таким образом, что заставило меня наклониться вперед и настороженно прислушаться. Я сидел спиной к пахнущему рыбой морю, а он – к нему лицом, и что-то вынудило его блуждающий взгляд замереть на тонкой далекой линии Дьяволова рифа, невзрачно и почти чарующе протянувшейся поверх волн. Старику зрелище, похоже, показалось неприятным, потому что он стал сыпать бессильными ругательствами, которые окончились доверительным шепотом и многозначительной ухмылкой. Он подался вперед, ухватил меня за лацкан пиджака и зашипел намеками, которые не оставляли никаких сомнений.
– Тама все началося – в том клятом, злом месте, откель починается глубь. Ворота ада – оттудова до дна никаким линем не достанешь. Старый капитан Обед то учинил – он-то нашел больше, чем ему надоть было, на островах в южном море. Во всем в те времена было туго. Торговля разладилась, мельницы чахли без работы, даже новые, и лучшие из наших мужиков сгинули приватирами в войне восемьсот двенадцатого или пропали с бригом «Элизи» и «Рейнджером», то шнява была, а оба они Гилману надлежали. У Обеда Марша на ходу три судна было – бригантина «Колумбия», бриг «Хетти» да барк «Королева Суматры». Он один тогда ходил торговать в Ост-Индию, токмо «Малайская гордость», баркентин Эсдраса Мартина, ходил еще до двадцать восьмого.
Хуже капитана Обеда было не сыскать – старое сатанинское отродье! Эх-эх! Помнится, рассказывал он про иностранщину и про то, какие все дураки, что ходят на христианские службы и несут свое бремя тихо да смирно. Говорил, им бы выбрать богов получше, как у индейцев, – богов, которые дали б хороший улов в обмен на их жертвы и всамделишно ответили на их молитвы.
Мэтт Элиот, старпом его, тоже много болтал, да был против, чтоб народ занимался всяким язычеством. Рассказывал про остров к востоку от Отахити, где были каменные развалины старше, чем кто б то знал, навроде тех, что на Понапе, на Каролинах, да с резными лицами, как у больших статуй на острове Пасхи. Еще там рядом был вулканов остров, где остались еще развалины со всякими резными штуками, и развалины те так поистерлись, точно были под морем, и на них везде одни страхолюдные чудища вырезаны.
Так вот, сэр, Мэтт, он сказал, что тамошние местные ловили целые прорвы рыбы, и у них были браслеты на руках и ногах и кольца всякие на голове из чудно го золота, изрисованного такими ж чудищами, что были вырезаны на тех развалинах на острове, – то ль рыбоподобные лягухи, то ль лягухоподобные рыбы, и все в разном виде, точно они люди. Никто не мог у них выспросить, откель они это все достали, а другие местные дивились, как они ловили столь рыбы, когда уже на соседних островах ее было чуток. Мэтт, он тоже дивился, и капитан Обед. Обед, он заметил еще, что многие статные молодцы сникали с виду с года на год и еще что стариков у них там было мало. И вот подумал, что какие-то из тамошних были странные на вид даже для канаков.
Вот Обед и решил разузнать правду про этих язычников. Я не знаю, как он то учинил да стал он выкупать у них золотишко, что они носили. Спрашивал, откель они брались и могут ли еще раздобыть, и наконец выудил все у старого вождя – Валакеа его звали. Никто, окромя Обеда, не верил старому дьяволу, а капитан их читал, как книги. Эхэх! Никто и мне не верит теперича, когда я за то говорю, да и ты не поверишь, парень, хотя на тебя ежели глянуть – у тебя такие ж острые глаза, какие были у Обеда.
Стариковский шепот становился все слабее, и я невольно содрогнулся от ужасной искренности его интонации, пусть и понимал, что его рассказ не мог быть не чем иным, кроме как пьяной фантазией.
– Так вот, сэр, Обед, он узнал, что на этой земле такие твари водятся, чего мало кто и слыхивал, и ты б не поверил, если тебе сказать. Вроде как канаки эти приносили в жертву кучки своих молодцов и дев каким-то божествам, что ли, кои жили под водой и давали им все то добро взамен. Встречались они с теми тварями на островке с дивными развали нами, а страшные картины рыболягух были навроде ихних портретов. Может, это от них пошли все истории про русалок и всех таких. У них были вроде как города на дне, а тот остров оттудова выпучился. И у них вроде как остались твари живьем в тех каменных постройках, когда остров всплыл над водой. Так-то канаки и допетрили, что они внизу жили. Подплыли к ним, стали толковать жестами, да и составили свой уговор.
Тварям, им нравились людские жертвы. Они их когда-то давно принимали, да со временем потеряли до верхнего миром связь. Что они делали с теми жертвами, этого не скажу, да думаю, Обеда и нечего было б спрашивать. Да у язычников все стало путем, а до того приходилось туго, и они совсем отчаялись. И стали отдавать морским тварям свою молодь два раза за год, в канун Майского дня и Дня Всех Святых, – вот так условились. И еще давали свои резные безделицы, что сами делали. А что твари дали взамен – так то кучу рыбы, ее вели до них по морю, да еще золотишка подкидывали час от часу.
Так вот, говорю я, местные встречались с тварями на вулкановом островке – приплывали на каноэ со своими жертвами и так далее, а назад вывозили золотые побрякушки. Поначалу твари не выходили на главный остров, да потом захотелось им. Они вроде как стали смешиваться с тамошними, да стали устраивать общие церемонии по большим праздникам – в канун Майского дня и Дня Всех Святых. Видишь ли, они могли жить и в воде, и рядышком – они были навроде амфибий, кажись. Канаки им рассказали, что народ с других островов, может, тоже захочет их выжить, если за них прознает, да те сказали, им на то все равно, потому как они могут выжить всю людскую породу, ежели захотят и ежели токмо нет у тех верных знаков, что однажды пользовали Древние, кто б те ни были. Да теперича они делать того не хотели и просто жили тихо, поколе ихний остров никто не трогал.
Когда дошло до спаривания с ими, жабьими рыбами, канаки вроде как заартачились, но все ж узнали что-то, отчего посмотрели на все иначе. Вроде как людской род был как-то связан с этими водными тварями – все живое ж вышло когда-то из воды, и стоит чуток что-то подменить, как все воротится взад. Твари эти сказали канакам, мол, если они замешают кровь, то дети их будут сперва как люди на вид, да потом все сильней станут как твари, пока в конце не уйдут в воду и не соединятся со всеми тварями, что уже там. И вот что самое главное, парень, они когда в рыбьих тварей обращались, то уходили в воду и никогда не помирали. Они, эти твари, вообче не помирали сами, если их токмо не убить.
Так вот, сэр, похоже, ко времени, когда Обед повстречал тех островитян, в них уже было полно рыбьей крови от тех глубинных тварей. Когда они старели и начинали ее проявлять, их прятали, пока им не приходила пора уйти в воду и покинуть свои места. Некоторые менялись посильнее других, а некоторые вообче не менялись до того, чтоб уйти, да с большинством выходило точно, как твари им предрекали. Те, что урождались больше похожими на тварей, скоро менялись, но те, кто были почти как люди, иногда оставались на острове хоть до восьмого десятка, да все ж обычно пытались уходить и до того, вроде как на пробу. Те, которые уходили в воду, потом часто вертались ненадолго, вот и выходит, что кто-то мог поболтать со своим прапрапрапрапрадедом, который покинул сушу лет двести назад, а то и до того.
Они все думали, как бы не помереть, пока не ушли в воду – как в войнах на каноэ с другими островитянами, или от принесения в жертву морским богам, или от змеиного укуса, чумы или резкого недуга, или еще чего, – да просто ждали, пока переменятся, что спустя время уж не оказалось чем таким страшным. Они сочли, то, что они получают, то хорошо при всем, что за то требовалось, и Обед, видать, тоже пришел к той мысли, когда немного подумал над рассказом старого Валакеа. А Валакеа был из немногих, в ком рыбьей крови не текло, а он был из королевского рода, кто скрещивался с королевскими родами с других островов.
Валакеа, он поведал Обеду про обряды и заклинания, что надо было для морских тварей, и показал ему нескольких деревенских, которые сильно переменились и почти утратили людской лик. Да так ли иначе не показал ему ни одну настоящую тварь из воды. А в конце дал ему забавную штуковину, то ли со свинца, то ли еще чего, да сказал, что та выведет рыбьих тварей с любого места в воде, где они обитают. Суть в том была, чтоб бросить ее с нужным заклинанием и все такое. Валакеа считал, твари рассеяны по всему свету, вот и любой, кто хотел, мог найти их место да поднять наверх.
Мэтту, ему это все совсем не нравилось, и он хотел, чтоб Обед уплыл с острова, да капитан устремился до своей цели и уж понял, что может заполучить золотишко по дешевке, да потом токмо им и заниматься. Так оно тянулось несколько лет, и Обед добыл столь золота, чтоб открыть аффинажный завод на месте старой мельницы Уэйта, что давно как закрылась. Он не продавал те вещицы в том виде, как они были, а то люди стали б за них спрашивать. Притом кто-то с его команды час от часу продавал те штуковины, хоть все и поклялись не судачить про то, а еще Марш давал своим женщинам носить те из них, что больше всех походили на людские.
Так вот, шел год, наверное, тридцать восьмой – мне тогда семь годков было, – Обед, он увидал, что за время меж его плаваниями с острова всех как повымело. Вроде б другие островитяне прознали, что у них творится, да взяли дело в свои руки. Вестимо, были у них те чудесные знаки, коих, мол, морские твари токмо и боялись. Не скажу, была ль у тех канаков мочь с ими связаться, когда со дна вспучился остров с развалинами, что старше самого потопа. Отродье их такое было набожное, что они ничего не оставили ни на главном острове, ни на вулкановом, одни здоровые глыбы, кои были слишком велики, чтоб их повалить. Да кое-где еще мелких камней набросали, вроде оберегов, и повырезали на них то, что теперь свастикой зовут. Это были, верно, знаки Древних. Так всех вымели, и ни следа золотишка не осталось, и никто из соседей-канаков ни слова не мог молвить по делу. Они бы и не признались, что на том острове вовсе когда-то люди жили.
То, ясное дело, хорошенько ударило по Обеду, его ж обычная торговля совсем плохо шла. Да и по всему Иннсмуту ударило, ведь во времена мореходства что приносило доход владельцу судна – приносило его соразмерно и команде. Большинство горожан сносили трудные времена, аки овечки смиренные, да были в плохом состоянии от того, что рыбы ловилось все меньше, и мельницы хирели.
Тогда-то Обед, он стал бранить народ, что глупыми овечками молится христианским небесам, кои ничем им не помогают. Он сказал, что знает за народ, что молился богам, кто дал им кой-чего, чего им вправду было надо, и сказал, если многие его поддержат, то он, может, призовет определенные силы и те дадут кучу рыбы и еще немало золота. Ясно дело, те, кто служил на «Королеве Суматры» и видали остров, поняли, что он имел в виду, и не особливо стремились поближе узнать морских тварей, о коих слышали россказни, да поколе толком знали они не так уж много, то и согласились с тем, что Обед сказал, и стали его расспрашивать, как он приведет их к вере, чтоб та дала толк.
Тут старик запнулся, забормотал и смолк, приняв угрюмый тревожный вид, затем нервно обернулся через плечо и снова уставился, точно завороженный, на далекий черный риф. Когда я заговорил с ним, он не ответил, и я понял, что мне стоит дать ему допить из бутылки. Безумная небылица, что я слушал, представляла для меня глубокий интерес, поскольку я представлял, что в ней содержалась своего рода грубая аллегория, основанная на странностях Иннсмута и усиленная воображением одновременно изобретательным и начиненным обрывками экзотической легенды. Я ни на мгновение не верил, что этот рассказ имел под собою какую-либо существенную основу, и, тем не менее, состоял в нем намек на подлинный ужас, хотя бы оттого, что в нем упоминались удивительные драгоценности, несомненно похожие на ту зловещую тиару, которую я видел в Ньюберипорте. Быть может, ее узоры все-таки происходили с некоего странного острова; и не исключено, что безумные истории были на самом деле ложью самого покойного Обеда, а не этого древнего пьянчуги.
Я вручил Зейдоку бутылку, и он осушил ее до последней капли. Любопытно было наблюдать, как он мог вливать в себя столько виски, а его высокий сип лый голос ничуть не грубел. Он облизнул горлышко бутылки и сунул ее в карман, после чего закивал и тихонько зашептался сам с собою. Я наклонился, желая уловить что-либо членораздельное в его болтовне, и будто бы увидел язвительную усмешку за грязными густыми бакенбардами. Да, его речь действительно складывалась из слов, и я сумел понять немалую их часть.
– Бедолага Мэтт… Мэтт, он был супротив того… пытался привлечь народ на свой бок, да долго говорил с проповедниками… без толку… они прогнали конгрегационалистского пастора из города, а методист просто сник… никто уж больше не видел Решимого Бабкока, баптистского пастора… Гнев Иеговы… я, может, и был мальцом совсем, да я слыхал, чего слыхал, да видал, чего видал… Дагон и Ашторет… Велиал и Вельзевул… Золотой телец да идолы Ханаана и филистимлян… мерзости Вавилонские… Мене, мене, текел, упарсин…
Он вновь умолк, и от взгляда его водянистых голубых глаз я испугался, что он был близок к тому, чтобы впасть в ступор.
Но когда я осторожно потряс его за плечо, он уставился на меня с удивительной настороженностью и выпалил еще несколько невразумительных фраз:
– Не веришь мне, да? Эх-эх-эх, а тогда скажи мне, парень, почему капитан Обед и еще двадцать с лишком ребят гребли до Дьяволова рифа в глухую ночь да напевали так громко, что было слышно в городе, ежели ветер дул в сю сторону? Скажи мне, а? И еще скажи, почему Обед бросал тяжести в воду с обратной стороны рифа, где дно идет, аки с обрыва, на такую глубь, что никому не достать? Скажи мне, что он делал с той забавной штуковиной, что дал ему Валакеа? А, малец? А что они все делали в канун Майского дня, а потом опять в канун Дня Всех Святых? И почему новые церковные пасторы – все, что до того были моряками, – носили те чудны́е одежды да надевали те золотые вещицы, что привез Обед? А?
В водянистых голубых глаз теперь стоял почти дикий и маниакальный блеск, а грязная седая борода ощетинилась, точно от электричества.
Старый Зейдок, верно, уловил, как я отпрянул, ибо теперь злобно захихикал:
– Эх-эх-эх-эх! Теперь-то разумеешь, а? Может, хотел бы побывать на моем месте в то время, когда я видел тварей в ночи у моря с башни на своем доме? О, могу я тебе сказать, у мелких сорванцов уши-то большие, и я не упустил ни слова из того, что судачили за капитана Обеда и прочих, кто был на рифе! Эх-эх-эх! А что до той ночи, когда я принес до башни отцовы корабельные окуляры и увидал, что по всему рифу щетиной торчат фигуры, а потом, как луна взошла, они все и поныряли? Обед со своими был в плоскодонке, да фигуры те нырнули с дальней стороны вглубь и уж не всплыли… А каково б тебе было постоять на месте мальца в той башне да поглядеть на их, что вовсе не похожи на людей были?.. А?.. Эх-эх-эх-эх…
Старик едва не впадал в истерику, так что меня бросило в дрожь от безымянной тревоги. Он положил свою скрюченную клешню мне на плечо, и я понял, что его тоже трясет, и вовсе не от восторга.
– Представь, в одну ночь ты видишь за рифом тяжело груженую плоскодонку Обеда, а потом, на следующий день, прознаешь, что из дому пропал паренек. А? Видел кто-нибудь хоть волосок от Хирама Гилмана? Видел? А Ника Пирса, а Луэлли Уэйт, а Адонирама Саутвика, а Генри Гаррисона? А? Эх-эх-эх-эх… Фигуры-то еще говорили жестами… будто у них были настоящие руки…
Так вот, сэр, тогда-то Обед начал опять вставать на ноги. Народ видал, как три его дочери ходили в золотых штучках, что никто у них доселе не находил, да из заводской трубы повалил дым. Иные тоже зажили: рыба в гавани стала водиться, уже и готовая, чтоб ее ловили, да одно небо знает, сколько мы стали ее возить в Ньюберипорт, Аркхем и Бостон. Тогда-то Обед и проложил старую ветку железной дороги. Какие-то рыбаки с Кингспорта прослышали за те уловы и махнули сюда гурьбой, да все и пропали. Никто их больше не видел. Да токмо наши основали Эзотерический Орден Дагона да выкупили Масонский зал у Страстного командорства… эх-эх-эх! Мэтт Элиот был масоном и противился продаже, да в то время исчез с глаз.
Заметь, я не говорю, что Обед намерился устроить все, как было на том острове у канаков. Мне сдается, по первости он не хотел ни смешивать род, ни растить молодь, чтоб та уходила в воду и превращалась в рыб да жила вечную жизнь. Он хотел золотых штуковин и был готов изрядно за них платить, да сдается, и остальные одно время были тем довольны…
Потом в сорок шестом городские огляделись да призадумались за себя. Дюже многие пропали, дюже много велось диких проповедей на воскресных собраниях, дюже много слухов ходило за тот риф. Сдается, я и сам к тому добавил, когда рассказал мистеру Моури с городского управления про то, что видел с башни. Они одной ночью собрали отряд, чтоб проследить за людьми Обеда к рифу, и я слыхал пальбу меж плоскодонками. На следующий день Обеда и еще тридцати двоих засадили в тюрьму, и все гадали, что с этого будет да в чем их теперича обвинят. Господи, если б кто токмо мог углядеть то наперед… прошла пара недель, а за все то время никто ничего в море не бросал…
Зейдок проявлял признаки страха и изнурения, и я дал ему немного посидеть молча, хотя и с опаской поглядывал на часы.
Начался прилив, и звук волн словно его взбодрил. Я был тому приливу только рад, поскольку с ним могла ослабеть рыбная вонь. Вновь я напрягся, дабы уловить его шепот:
– В ту страшную ночь… я их видал… я был в башне… их целые орды… целые рои… по всему рифу они были и заплывали по гавани в Мануксет… Господи, что творилось на улицах Иннсмута в ту ночь… они колотили в двери, но отец не открыл… тогда он вылез из кухонного окна со своим ружьем, чтоб найти мистера Моури с городского управления и попытаться что-то принять… Груды мертвых да раненых… пальба да вопли… кричали на старой площади, и на Таун-сквер, и на Нью-Чёрч-Грин… тюрьму вскрыли… объявление… измена… сказали, то была чума, когда тот народ пришел и открылось, что половина наших пропали без вести… никого не осталось, окромя тех, что были с Обедом и теми тварями, да тех, кто тихонько сидел… а про отца я больше не слыхивал…
Старик тяжело дышал, обильно потея, и сильней вцепился в мое плечо.
– Все вычистили к утру – да остались следы… Обед, он вроде как стал за главного и сказал, что отнынче все станет по-иному… другие станут проводить с нами службы, а некоторые дома станут развлекать гостей… они хотели смешаться, как с канаками, и никто не намеревался их остановить. Далеко зашел Обед… точно совсем на том был помешан. Сказал, они дадут нам рыбу да сокровища да потом возьмут то, чего сами жаждают…
Внешне все осталось как прежде, токмо нам надоть было сторониться незнакомцев… да ради нашего ж блага. Нам всем пришлось дать Клятву Дагону, а потом некоторые дали еще вторую Клятву и третью. Им-то помогли особливо, дали особливые награды – золото и прочее… И нечего было упираться, ибо внизу их там все равно мильоны. Они и не хотели б подниматься и выстреблять людей, да если бы пришлось, они б то могли да легко. У нас не было старых оберегов, чтоб от них отделаться, как у народа южного море, а канаки, они б никогда не выдали своих тайн.
Приносили мы жертв, да давали всякие безделицы, да устраивали им приют в городе, когда они хотели, да токмо тогда от нас отставали. Не сносили чужаков, кои могли б вынести байки наружу, то бишь чтоб они не выпытывали тут. Все вошли в братию верных – Орден Дагона, – и дети теперича не должны были помирать, а уходить к Матери Гидре и Отцу Дагону, от коих мы некогда пришли… Ийя! Ийя! Ктулху фхтагн! Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн…
Старый Зейдок стремительно впадал в бред, и я затаил дыхание. Бедный старик, в какие жалостливые галлюцинационные глубины вверг алкоголь, вкупе с ненавистью к окружающему его разложению, отчуждению и нездравию, его разум, его богатое воображение! Он застонал, и слезы хлынули по его впалым щекам в самую гущу его бороды.
– Господи, что я видел с той поры, как мне стало пятнадцать… Мене, мене, текел, упарсин! Люди или пропадали без вести, или сами себя убивали – да в Аркхеме, или в Ипсуиче, или еще где говорили, они сумасшедшие, как ты про меня скажешь теперича… Ох, господи, чего я видел… Они б убили меня давно за то, что я знал, да токмо я принес первую и вторую Клятву Дагону по велению Обеда, а потому был защищен, поколе их суд не докажет, что я раскрыл кому, чего знал, да донес… но третью Клятву я не дал – я б скорей умер, чем ее дать…
Было то, когда пришла Гражданская война, когда дети, что родились с сорок шестого, стали подрастать – некоторые, да. Я испужался – никогда с той страшной ночи более не подглядывал и не видал никого из… этих… шибко близко, ни разу в жисть. Посему никогда я и не стал чистокровным. Я пошел на войну, и если б мне хватило воли или ума, я б и не вернулся, а поселился где-то не тут. Да наши мне писали, что все не так и худо. Это, видать, потому, что вербовщики правительства оставались в городе аж после шестьдесят третьего. А после войны заново стало худо. Люди пошли под уклон – мельницы да лавки закрывались, суда уж не швартовали, гавань занесло песком, железная дорога встала, – а они… они так и плавали в реку и с реки от того проклятого рифа сатанинского… да все больше окон на чердаках заколачивалось, все больше криков было слыхать в домах, где вроде как и не живал уж никто…
В округе про нас судачили всякое – ты уж, наверно, немало слыхивал, судя по тому, чего ты спрашиваешь, – судачили про всякое, чего видели часом, да про те чудны́е украшенья, кои и нынче появляются и идут на переплавку, да токмо ничего определьного. Никто ни во что не поверит. Они твердят, мол, золотые штучки – то пиратская добыча, да думают, у иннсмутских кровь порчена, или помутненные они сами, или еще что. И вообче, те, что тут живут, отваживают чужаков как могут, да других учат, чтоб не выведывали шибко, особливо во нощной час. Живность от тварей шарашится – что лошади, что мулы, – да когда у них автомобили появились, все стало добро.
В сорок шестом капитан Обед взял себе вторую жену, да ее никто в городе не видал; одни молвят, он ее не хотел, а они его заставили послушаться. Родилось от нее трое детей – двое пропали молодыми, а одна девка вышла ни на кого не похожа и училась в Европе. Обед потом хитростью выдал ее за человека с Аркхема, кто ни о чем не подозревал. А теперь никто из сторонних не хотит с иннсмутскими связываться. Барнабас Марш, что нынче заводом заправляет, он внук Обеда через первую жену, сын Онисифора, его старшего, токмо мать его была из этих, и ее никогда не видали.
Барнабас нынче вот-вот переменится. Не могет уж глаз закрыть, а фигура не та, что была. Молвят, одежду он еще носит, токмо до воды скоро уж пойдет. Уже, может, и пробовал – они так, бывает, уходят на чуток, прежде чем насовсем зайти. Я его не видал на людях уж чуть не с десяток годов. Не знаю, каково его бедняге-жене – она ж с Ипсуича, да они Барнабаса чуть не линчевали, когда он стал ухаживать за ней годов пятьдесят с лишком тому. Обед, он помер в семьдесят восемь, а следующее поколение все ушло – от первой жены дети померли, да прочие… Господь то знает…
Звук наступающего прилива стал настойчивее и, похоже, мало-помалу действовал на настрой старика, который сменился со слезливой чувственности на настороженный страх. Теперь он время от времени замолкал и вновь озирался через плечо или вглядывался в сторону рифа, и я, несмотря на дикую нелепость его рассказа, невольно разделял его смутные опасения.
Зейдок заговорил пронзительнее, словно пытался громкой речью подстегнуть собственную храбрость:
– Э, ты, а сам что не скажешь ничего? Как тебе-то живется в городе навроде этого, где все гниет да гинет да где, куда ни сверни, чудища за заколоченными окнами ползают, блеют, тявчут да скачут по темным подвалам и чердакам? А? Как тебе слыхать вой ночь за ночью с церквей да Зала Ордена Дагона, коли знаешь, что за тем воем стоит? Как тебе слыхать, что доносится с того гадкого рифа каждый раз в канун Майского дня и Дня Всех Святых? А? Думаешь, старик сбрендил, а? Так вот, сэр, я тебе скажу, это еще не самое худшее!..
Зейдок теперь всерьез раскричался, и безумное исступление в его голосе встревожило меня сильнее, чем я того ожидал.
– Чтоб тебя, не зыркай так на меня своими очищами… Говорю тебе, Обед Марш попал в самый ад, и там-то ему место! Эх-эх… в самый ад, я тебе говорю! Меня им не достать – я ничего не сделал, ничего никому не рассказал…
А, ты, молодой человек? Так вот, если доселе я еще ничего никому не рассказал, то теперича скажу! Ты токмо сиди да меня слухай, парень, сего я еще никому не говаривал… Я говорил, что не подглядывал более после той ночи, а все одно кой-чего повидал!
Хочешь узнать, где истый ужас, а? Так вот, вот в чем – не в том, чего рыбьи дьяволы сотворили, а в том, чего они собираются! Они приводят в город тварей из того места, откуда сами вышли, и приводят уж много годов, да в последнее время это дело притихло. В домах к северу от реки меж Уотер-и Мейн-стрит их полно – дьяволов этих и тех, что они привели… и когда они будут готовы… я говорю, когда они будут готовы… слыхал ты за шогготов?..
Э, ты меня слыхал? Говорю я тебе, знаю, что это за твари – я их видел один раз в ночи… Э-Э… АХ-Х-Х-Х… АХ! ЭЙА-А-А-АХ-Х-Х…
От жуткой внезапности и нечеловеческого ужаса стариковского вопля я едва не лишился чувств. Его глаза, устремленные мимо меня в смердящее море, были явственно готовы выскочить из орбит, а лицо его превратилось в маску страха, достойную греческой трагедии. Костлявая клешня чудовищным образом впилась мне в плечо, и когда он так застыл, я повернул голову к тому, что уловил он.
И я ничего не разглядел. Лишь надвигающийся прилив, и еще некоторую рябь в стороне от растянувшейся линии бурунов. Но Зейдок теперь тряс меня, и я повернулся, чтобы взглянуть на то, как пронзивший его лицо страх тает, сменяясь хаосом подергивающихся ресниц и бормочущих десен.
В эту минуту к нему вернулся дар речи, пусть он и заговорил лишь дрожащим шепотом:
– Выбирайся отсель! Выбирайся! Они нас увидали – выбирайся, ежели хочешь жить! Не дожидайся тута… они теперича знают… Беги отсель… быстрей… с этого города…
Еще одна тяжелая волна обрушилась на ослабевшую каменную кладку бывшего причала, и шепот безумного старца перерос в очередной нечеловеческий, леденящий кровь крик:
– Э-Э… ЙА-А-А-АХ-Х-Х!.. ЙХА-А-А-А-А-А!..
Не успел я собраться с мыслями, как он отпустил мое плечо и резво умчался в глубь города, в сторону улицы, петлявшей к северу в обход стены разрушенного склада.
Я вновь глянул на море, но там не было ничего особенного. А когда я достиг Уотер-стрит и посмотрел вдоль нее на север, то не увидел там никакого следа Зейдока Аллена.

IV

Мне едва по силам описать, в каком настроении оставил меня сей горестный эпизод – одновременно безумный и нечастный, гротескный и пугающий. Мальчишка-продавец готовил меня к подобному, и все же действительность меня взволновала и сбила с толку. Какой бы ребячливой ни представлялась эта история, безрассудная серьезность и ужас старого Зейдока разыграли во мне беспокойство, которое примешалось к прежнему отвращению к городу и нависшей над ним неосязаемой тени.
Позднее я, быть может, просею этот рассказ и извлеку какие-никакие зерна исторической аллегории, но теперь я желал лишь выбросить его из своей головы. Время было уже угрожающе поздним, мои часы показывали 7:15, а автобус до Аркхема отбывал от Таун-сквер в восемь, поэтому я постарался придать своим мыслям как можно более нейтральное и практичное направление, тем временем спешно шагая пустынными улицами меж провалившихся крыш и покосившихся стен в сторону гостиницы, чтоб забрать сданный на хранение чемодан и сесть в автобус.
Хотя золотистый предвечерний свет придавал старинным крышам с ветхими дымоходами оттенок мистического очарования и умиротворения, я не мог перестать то и дело озираться через плечо. Мне определенно хотелось выбраться из этого зловонного, отененного страхом Иннсмута, и я был бы рад найти какой угодно другой транспорт, помимо автобуса со зловещим на вид Сёрджинтом за рулем. И все же я не торопился излишне, поскольку проходил мимо такой архитектуры, каждая безмолвная деталь которой была достойна внимания, а необходимое расстояние, по моим подсчетам, можно было без труда преодолеть за полчаса.
Изучив карту юноши из магазина и найдя маршрут, по которому не ходил прежде, я выбрал достичь Таун-сквера не через Стейт-, а через Марш-стрит. Возле угла Фолл-стрит я стал замечать кучки перешептывающихся украдкой людей, а когда наконец достиг площади, то увидел, что почти все зеваки сгрудились у дверей «Гилман-Хаус». В вестибюле, когда я забирал свой чемодан, создалось впечатление, будто множество немигающих водянистых глаз странно таращилось на меня, и я лишь надеялся, что ни одно из этих малоприятных созданий не окажется моим попутчиком в автобусе.
Автобус же пригромыхал с тремя пассажирами довольно рано, незадолго до восьми часов, и зловещего вида парень на тротуаре пробормотал водителю несколько неразборчивых слов. Сёрджинт вытащил почтовую сумку и связку газет и вошел в гостиницу; тем временем пассажиры – те же, кого я видел утром прибывающими в Ньюберипорт, – побрели к тротуару, обменявшись парой тихих гортанных слов с одним из охламонов точно не на английском языке, в том я был готов поклясться. Я забрался в пустой транспорт и занял то же место, на каком ехал ранее, но едва успел устроиться, как Сёрджинт появился вновь и забормотал чрезвычайно омерзительным грудным голосом.
Похоже, мне крайне не повезло. Что-то случилось с двигателем, несмотря на прекрасную поездку из Ньюберипорта, и автобус не мог завершить свой маршрут до Аркхема. Нет, починить его этим же вечером было невозможно, как и уехать из Иннсмута иным способом ни в Аркхем, ни куда бы то ни было еще. Сёрджинту было жаль, но мне оставалось только остановиться в «Гилмане». Возможно, портье возьмет с меня меньшую плату, однако иного выхода не было. Почти ошеломленный этим внезапным препятствием и неистово испуганный наступлением ночи в этом разлагающимся и наполовину неосвещенном городе, я покинул автобус и вернулся в вестибюль гостиницы, где угрюмый, причудливого вида ночной портье сообщил мне, что я могу занять номер 428 на предпоследнем этаже – просторный, но без водопровода – за доллар.
Вопреки тому что я слышал об этой гостинице в Ньюберипорте, я подписал регистрационную карту, заплатил доллар, позволил портье взять у меня чемодан и поднялся вслед за этим нелюдимым служащим на три скрипучих пролета, миновав несколько пыльных, совершенно безжизненных с виду коридоров. Мой номер являл собой тоскливую комнату в задней части здания с убогой дешевой мебелью и двумя окнами, которые выходили на грязный двор, зажатый низкими кирпичными кварталами, пребывающими в запустении, и откуда открывался вид на простирающиеся к западу ветхие крыши и болотистую местность за ними. В конце коридора располагалась уборная – обескураживающе старинная, с древней мраморной чашей, жестяной ванной, слабым электрическим освещением и заплесневелыми деревянными панелями вокруг каждого прибора.
Световой день еще не кончился, так что я спустился на площадь и поискал, где бы поужинать; заметив при этом странные взгляды, которых удостоился я от нездоровых охламонов. Поскольку бакалейный магазин был закрыт, я был вынужден посетить ресторан, которого прежде чурался; в нем мне встретились сутулый мужчина с узкой бородкой и вытаращенными немигающими глазами и девица с плоским носом и неимоверно толстыми неуклюжими руками. Обслуживали они на кассе, и я испытал облегчение, обнаружив, что еда подавалась здесь, очевидно, из банок и ящиков. Тарелки овощного супа с крекерами оказалось для меня достаточно, и уже вскоре я отправился назад в свой унылый номер в «Гилмане», захватив попутно вечернюю газету и засиженный мухами журнал с шаткой стойки рядом со столом зловещего вида портье.
Как сгустились сумерки, я включил единственную немощную лампочку над дешевой кроватью с железной рамой и попытался, насколько мог, продолжить начатое было чтение. Я счел целесообразным занять свои мысли чем-нибудь полезным, дабы, пока пребываю здесь, не размышлять над неправильностями этого древнего, отравленного тенями города. Безумная небылица, что услышал я от престарелого пьянчуги, не предвещала слишком приятных снов, и я решил держать образ его водянистых глаз как можно дальше от своего воображения.
Также не рассуждал я над тем, что поведал мне кассир в Ньюберипорте о «Гилман-Хаус», и не думал о голосах его кошмарных жителей – ни о них, ни о том лице под тиарой, которое я видел в черном церковном проеме, – лице, чей ужас мое сознание не могло постичь. Пожалуй, легче было бы удерживать разум от тревожных тем, не будь мой номер столь отвратительно затхл. Ибо эта его смертная застарелость мерзким образом смешивалась с рыбным смрадом самого города и настойчиво сосредоточивала мысли на гибельности и разложении.
Беспокоило меня и отсутствие засова на двери в номер. Когда-то он там был, о чем свидетельствовали четкие отметины, однако недавно его оттуда сняли. Без сомнения, он вышел из строя, подобно многим другим вещам в этом ветхом здании. Я нервно огляделся и обнаружил в шкафу для одежды засов, похоже, такого же размера, судя по отметинам, что и бывший прежде на двери. Чтоб хоть отчасти избавиться от напряжения, я занял себя переносом этого приспособления на пустующее место с помощью ручного набора из трех инструментов, включавшего отвертку, что я всегда носил на связке ключей. Засов превосходно подошел, и я испытал некоторое облегчение, когда сумел надежно его задвинуть, прежде чем отойти ко сну. Не то чтобы я действительно полагал это необходимым, однако в подобном окружении мне был желанен любой символ безопасности. На двух боковых дверях, которые вели в смежные номера, засовы имелись, так что затем я запер и их.
Я не стал раздеваться, но решил почитать, пока не станет клонить в сон, а затем улечься, сняв только пиджак, воротник и туфли. Достав из чемодана карманный фонарик, я положил его в карман брюк, чтобы при необходимости взглянуть на часы, если позднее проснусь в темноте. Однако сонливость не наступала, и когда я перестал размышлять, то, к своему беспокойству, обнаружил, что все это время подсознательно к чему-то прислушивался – к чему-то, чего боялся и чему не ведал названия. Должно быть, история того инспектора подействовала на мое воображение сильнее, нежели я полагал. Я вновь попробовал читать, но понял, что нисколько не продвигаюсь вперед.
Спустя время я будто бы услышал, как с лестницы и из коридора донеслись скрипы, размеренные, точно шаги, и подумал, не заселяется ли кто-то в соседние комнаты. Голосов, однако, я не слышал, и вдруг я заметил, что в скрипах этих ощущалось нечто неуловимо скрытное. Мне это не понравилось, и я усомнился, стоит ли мне вообще теперь пытаться уснуть. В этом городе жило достаточно странных личностей, и здесь, без сомнения, пропадали люди. Была ли эта гостиница из тех, где путешественников убивали ради денег? Пусть я, разумеется, и не выглядел чрезмерно обеспеченным. Или горожане в самом деле так возмущались пытливыми гостями? Неужто мой очевидный осмотр достопримечательностей, вперемежку с частыми сверками по карте, привлек чье-нибудь неблагоприятное внимание? Тут мне пришло в голову, что я, должно быть, пребываю в чрезвычайной нервозности, раз позволяю нескольким случайным скрипам навести себя на подобные мысли, но тем не менее пожалел, что не имел оружия.
Наконец, почувствовав усталость, в которой, однако, не было ничего от сонливости, я запер дверь на новый засов, выключил свет и улегся на жесткую неровную кровать прямо в пиджаке, воротнике и туфлях. В темноте каждый слабый звук ночи представлялся усиленным, и вдвойне неприятные мысли захлестнули меня своим потоком. Я пожалел, что выключил свет, однако был чересчур утомлен, чтобы встать и зажечь его снова. После долгого, тягостного перерыва вновь раздался скрип на лестнице и в коридоре, за которым возник безошибочно узнаваемый звук, вылившийся в зловещее воплощение всех моих опасений. Не оставалось ни малейшей тени сомнения в том, что замок на двери в коридор пробовали вскрыть – робко, осторожно, украдкой – с помощью мастер-ключа.
Чувства, охватившие меня, когда я распознал этот признак действительной угрозы, проявились, пожалуй, не столь бурно ввиду прежних моих смутных страхов. Я, пусть и без определенной на то причины, инстинктивно насторожился, и это играло мне на руку в поистине критической ситуации, каковой бы та ни оказалось. И все же смещение угрозы от смутного предчувствия к непосредственной действительности сопровождалось глубоким потрясением и обрушилось на меня с силой не истового удара. Я ни мгновения не считал, что эта возня могла просто мне показаться. Я думал лишь о чьей-то злонамеренности, сам сохраняя гробовую тишину, пока ждал следующего хода своего непрошеного гостя.
Через некоторое время осторожное лязганье прекратилось, и я услышал, как кто-то вошел в номер к северу от моего, открыв дверь мастер-ключом. Затем тихонько попытались открыть замок на смежной двери в мою комнату. Засов, конечно, не позволил ее открыть, и я услышал, как пол снова скрипнул: некто покинул номер. Спустя мгновение послышалось слабое лязганье, и я понял, что теперь вошли в комнату к югу от меня. Вновь осторожная попытка проникнуть через смежную дверь, запертую на засов, и вновь скрипучее отступление. На этот раз скрип пронесся по коридору и вниз по лестнице, так что я понял: некто осознал, что мои двери заперты на засов, и оставил свои тщания, но надолго или нет – ведало лишь будущее.
Я приступил к своему плану действий с такой готовностью, что показывала: очевидно, я подсознательно опасался некоторой угрозы и уже много часов обдумывал возможные пути побега. Сперва я почувствовал, что незримый проныра представлял опасность, с которой не просто не следовало сталкиваться, но и бежать требовалось как можно скорее. Мне единственно стоило выбираться из этой гостиницы живым, и побыстрей, и неким иным путем, кроме как парадной лестницей и вестибюлем.
Тихо поднявшись и включив фонарик, я включил лампочку над кроватью, дабы собрать и разложить по карманам кое-какие вещи для стремительного побега налегке. Ничего, однако, не произошло, и я понял, что электричество было отключено. Здесь явно затевалось нечто загадочное, злостное и масштабное, но что именно – я сказать не мог. Пока стоял и размышлял, положив руку на бесполезный отныне выключатель, я услышал приглушенный скрип половиц внизу и вроде бы кое-как различил переговаривающиеся голоса. Мгновением позже я усомнился в том, что эти низкие звуки в самом деле были голосами, поскольку хриплый лай и протяжное кваканье слишком мало походили на человеческую речь. Затем во мне с новой силой вспыхнули воспоминания о том, что услышал ночью в этом трухлявом зловонном здании фабричный инспектор.
С помощью фонарика сложив вещи в карманы, я надел шляпу и на цыпочках подошел к окнам, чтобы оценить возможность спуска. Вопреки действующим в штате правилам безопасности с этой стороны гостиницы не оказалось пожарной лестницы, и я увидел, что мои окна от мощеного двора отделял отвесный спуск протяженностью в три этажа. Справа и слева, однако, к гостинице примыкали какие-то старинные кирпичные деловые здания, чьи наклонные крыши поднимались на высоту, допускающую возможность прыжка с моего четвертого этажа. Чтоб достичь любого из этих зданий, мне требовалось находиться в двух номерах от собственного – в одном случае к северу, а в другом к югу, – и мой ум тотчас взялся за расчет шанса на то, сумею ли я совершить подобный переход.
Я решил, что не могу рисковать выходом в коридор, где мои шаги непременно будут услышаны и где мне не преодолеть трудность попадания в желанный номер. Если я и мог как-либо туда проникнуть, то это необходимо было совершить через менее прочные смежные двери; замки и засовы я мог выломать силой, тараня плечом все, что преградит мне путь. Это я счел возможным благодаря общей ветхости дома и его имущества, однако понял, что этого не проделать без шума. Мне оставалось только рассчитывать на высокую скорость, это был шанс добраться до окна, прежде чем какие-либо враждебные силы сумеют собраться и пробраться ко мне, открыв мастер-ключом дверь в номер. Свою же входную дверь я укрепил, придвинув к ней комод – переместив его мало-помалу, стараясь издавать как можно меньше шума.
Я осознавал, что шансы мои весьма малы, и был всецело готов к любой беде. Даже если доберусь до другой крыши, это не решало моей задачи, ибо тогда мне оставалось еще спуститься на землю и сбежать из города. В мою пользу говорило лишь запущенное, разрушенное состояние примыкающих зданий, а также множество слуховых окон, зияющих чернотой в каждом их ряду.
Выяснив по карте мальчишки-продавца, что лучший путь из города лежал к югу, я глянул на смежную дверь с южной стороны номера. Она открывалась на меня, что, рассудил я, сдвинув засов и обнаружив на ней еще другие задвижки, никак не способствовало ее взлому. Соответственно, отказавшись от этого выхода, я осторожно придвинул к нему кровать, чтобы предотвратить любое нападение, какое могло быть совершено из соседнего номера позднее. Дверь с северной стороны открывалась от меня, благодаря чему я понял: она – хотя, попробовав толкнуть ее, я выяснил, что та была заперта на замок или засов с той стороны, – меня отсюда и выведет. Если бы мне удалось достичь крыш зданий по Пейн-стрит и благополучно спуститься на первый этаж, то я, вероятно, мог бы промчаться через дворы и примыкающие или противоположные здания до Вашингтон- или Бейтс-стрит либо же вынырнуть на Пейн- и свернуть к югу на Вашингтон-стрит. В любом случае мне надлежало каким-либо способом попасть на Вашингтон-стрит и поскорее удалиться от Таун-сквер. Предпочтение я отдавал тому, чтобы избежать Пейн-стрит, поскольку расположенная там пожарная станция могла работать всю ночь.
Рассуждая надо всем этим, я выглядывал на раскинувшееся подо мною неряшливое море прогнивших крыш, теперь освещенных лучами едва убывающей луны. Справа панораму рассекала черная рана речного ущелья, к которому с обеих сторон примыкали заброшенные фабрики и железнодорожная станция. За ним по плоской болотистой местности, усеянной островками сухой, поросшей кустарником земли, тянулись ржавые рельсы и дорога на Роули. Слева и ближе тянулись пронизанные ручьями поля, а узкая дорога на Ипсуич в лунном свете сияла белизной. Южного пути на Аркхем, по которому я намеревался уйти, я со своей стороны гостиницы не видел.
Пока несмело рассуждал о том, когда лучше атаковать северную дверь, и о том, как сделать это с наименьшим шумом, я заметил, что неопределенные звуки внизу сменились более резкими скрипами на лестнице. Сквозь фрамугу моей двери пробилась колышущаяся вспышка света, и доски коридора застонали от тяжести. Сдавленные звуки, вероятно голосового происхождения, стали раздаваться ближе, после чего наконец ко мне решительно постучали.
На мгновение я просто затаил дыхание и ждал. Казалось, миновала целая вечность, и тошнотворная рыбная вонь, что меня окружала, словно бы разразилась со всей внезапностью и чрезвычайностью. Затем стук повторился – длительный и все более настойчивый. Я знал, что настало время действовать, и немедленно, отодвинув засов северной смежной двери, собрался с силами, чтобы ее выбить. Стук усилился, и я вознадеялся, что его громкость заглушит шум моих стараний. Приступив наконец к делу, я снова и снова врезался в тонкую филенку левым плечом, не замечая ни смятения от удара, ни боли. Дверь сопротивлялась еще сильнее, чем я ожидал, но я и сам не сдавался. Тем временем шум у входной двери становился все громче.
Наконец смежная дверь подалась, однако случилось это с таким грохотом, что я не сомневался: снаружи его услышали. Стук тотчас перерос в яростный шквал, а в дверях, ведущих из коридора в номера по обе стороны от меня, зловеще зазвенели ключи. Проскочив в открывшийся проем, я успел сдвинуть засов на входной двери, прежде чем повернулся замок; но, едва это сделав, услышал, что в дверь в третий номер – той, из окна которой я надеялся достичь крыши внизу, – пытаются проникнуть с мастер-ключом.
На миг меня охватило полное отчаяние, поскольку мое заточение в комнате без окон казалось теперь делом свершенным. Меня захлестнула волна почти ненормального ужаса, которая наделила страшной, но необъяснимой значительностью выхваченные фонариком следы на пыли, что оставил незваный гость, пытавшийся недавно открыть мою дверь из этого номера. Затем с бессознательным автоматизмом, что упорствовал вопреки безнадежности, я ринулся к следующей смежной двери и вслепую устремился к ней, намереваясь выбить и сдвинуть засов на двери в коридор – при условии, что тот окажется цел, равно как на двери в эту, вторую комнату, – прежде чем ее успеют вскрыть ключом снаружи.
Лишь счастливая случайность принесла мне отсрочку, ибо смежная дверь передо мною оказалась не только незапертой, но и приоткрытой. Мой напор застал открывавшего врасплох, поскольку когда я надавил на дверь, она тут же захлопнулась, так что я сумел сдвинуть довольно крепкий засов, точно как в предыдущем случае. Достигнув этой передышки, я услышал, как удары в остальные две двери прекратились и началась возня за смежным проемом, который я задвинул кроватью. Очевидно, основные силы моих нападчиков вошли в южную комнату и собирались подойти сбоку. Но в тот же миг в замке следующего номера к северу звякнул мастер-ключ, и я понял, что эта угроза находилась ближе.
Северная смежная дверь была широко распахнута, но думать о том, чтобы достичь уже открывающегося выхода в коридор, уже не оставалось времени. Я мог лишь закрыть распахнутую дверь и сдвинуть на ней засов, равно как и на двери напротив нее; придвинув кровать к одной и комод к другой, дверь в коридор я заслонил умывальником. Я был вынужден, как сам понимал, положиться на то, что эти подручные преграды защитят меня, пока я буду выбираться из окна на крышу здания по Пейн-стрит. Но даже в этот критический миг самый сильный мой ужас вызывала не непосредственная слабость моей защиты. Меня колотило оттого, что мои преследователи, за исключением отвратительных вздохов, кряхтенья и подавляемого временами лая, не произносили никаких приглушенных или членораздельных звуков.
Сдвинув мебель и ринувшись к окнам, я услышал, как по коридору пугающе спешили к номеру севернее меня, а также подметил, что стуки с южной стороны затихли. Очевидно, мои противники сосредоточивались у слабой смежной двери, которую, знали они, им достаточно вскрыть, чтоб очутиться прямо передо мною. Лунный свет за окном играл на коньке крыши здания внизу, и я осознал, что прыжок отсюда будет отчаянно опасным ввиду крутого уклона поверхности, на которую мне предстояло приземлиться.
Изучив условия, я предпочел бежать через южное из двух окон; я планировал спрыгнуть на внутренний скат крыши и оттуда побежать к ближайшему слуховому окну. Даже в этом ветхом кирпичном здании меня, я понимал, могли преследовать, но я все же надеялся спуститься и, порыскав по зияющим проемам скрытого в тенях двора, достичь в итоге Вашингтон-стрит и ускользнуть за южную черту города.
Возня у северной смежной двери достигла потрясающей настойчивости, и я увидел, что слабая филенка начинала раскалываться. Осаждающие с той стороны, несомненно, принесли некий тяжелый предмет и использовали его в качестве тарана. Кровать, однако, держалась, посему у меня оставался хотя бы слабый шанс на бегство. Открыв окно, я заметил, что его обрамляли тяжелые велюровые шторы, висевшие на карнизе с латунными кольцами, а с наружной стороны торчал большой крюк для ставен. Увидев возможность избежать опасного прыжка, я дернул за шторы, сорвав их вместе с карнизом, после чего спешно надел два кольца на крюк и вывалил ткани наружу. Тяжелые их складки доставали вплоть до примыкающей крыши, и я счел, что кольца и крюк должны выдержать мой вес. Таким образом выбравшись из окна и спустившись по самодельной веревочной лестнице, я навсегда оставил позади нездоровую и тлетворную материю «Гилман-Хаус».
Я благополучно приземлился на непрочную черепицу крутого ската крыши и сумел достичь зияющего чернотой слухового окна, не поскользнувшись. Подняв взгляд на окно, из которого выбрался, я заметил, что внутри было еще темно, тогда как далеко на севере, за рассыпающимися дымоходами, виднелись зловещие огни в Зале Ордена Дагона, баптистской и конгрегационной церквях, воспоминание о коих вызвали во мне дрожь. Внизу во дворе, похоже, никого не находилось, и я почувствовал надежду, что, быть может, сумею убраться отсюда, прежде чем распространится всеобщая тревога. Посветив карманным фонариком в слуховое окно, я увидел, что там нет ступеней. Расстояние, впрочем, было невелико, посему я свесился за край и спрыгнул, очутившись на пыльном полу, усеянном крошащимися ящиками и бочками.
Выглядело сие место омерзительно, но я уже не обращал внимания на подобные впечатления и, посмотрев на часы – те показывали два часа ночи, – сразу направился к лестнице, которую высветил мой фонарь. Ступени пусть и скрипели, но представлялись достаточно крепкими; и я помчался вниз, минуя амбароподобный второй этаж, на первый. Всюду здесь царило запустение, и лишь эхо раздавалось в ответ на мои шаги. Наконец я добрался до нижнего вестибюля, в одном конце которого слабо светился прямоугольник, отмечавший разрушенный выход на Пейн-стрит. Двинувшись в противоположную сторону, я обнаружил, что задняя дверь была также открыта; я выскочил через нее и, спустившись на пять каменных ступеней, оказался на заросшей травой брусчатке двора.
Свет луны сюда не доставал, но я видел дорогу и без фонаря. В некоторых окнах со стороны «Гилман-Хаус» горел слабый свет, и я будто бы услышал неясный шум за ними. Тихонько выйдя к Вашингтон-стрит, я заметил несколько открытых проемов и выбрал ближайший из них. В вестибюле стояла темнота, а когда я достиг противоположного его конца, то увидел, что входная дверь наглухо заперта. Решив испытать другое здание, я ощупью устремился назад ко двору, но резко остановился, немного не дойдя до проема.
Ибо из открытой двери «Гилман-Хаус» изливалась целая толпа подозрительных фигур; в темноте качались фонари, и ужасные квакающие голоса обменивались низкими звуками, явно не относившимися к английской речи. Двигались фигуры неуверенно, так что я, к своему облегчению, понял, что они не знали, куда я девался; но при этом от их вида все мое тело пронизывало дрожью ужаса. Пусть черты их лиц были неразличимы, но неуклюжая походка и сутулость создавали впечатление крайне отталкивающее. Что хуже всего, я заметил, что одна из фигур шагала в странной мантии и носила ту самую, слишком хорошо мне знакомую высокую тиару. Когда фигуры рассредоточились по двору, я ощутил, как страхи во мне усилились. Что, если я не сумею найти выхода из этого здания на улицу? Рыбная вонь была омерзительна, и я задумался, вынесу ли ее, не упав в обморок. Снова ощупью двинувшись навстречу улице, я открыл дверь вестибюля и вошел в пустое помещение, где окна плотно закрыты ставнями, но не имели переплетов. Пошарив лучом фонарика, я обнаружил, что могу отворить ставни, и уже спустя миг выбрался наружу и осторожно закрыл их за собой.
Так я очутился на Вашингтон-стрит, и мгновение не видел ни единого живого существа, ни какого угодно света, за исключением лунного. Издалека, сразу из нескольких направлений, я, однако, слышал хриплые голоса и шаги и еще непонятный топот, не слишком походивший на шаги. Ясно было, я не мог терять времени. Умея определять стороны света, я лишь порадовался тому, что все уличные фонари были выключены, как это часто случается в особенно лунные ночи в захудалой сельской глуши. Некоторые из звуков доносились с юга, но я все же не отринул свой замысел бежать в том направлении. Там, знал я, попадется немало заброшенных дверей, где я сумею укрыться в случае, если повстречаюсь с кем-либо, кто будет похож на преследователя или преследователей.

Я шел быстро и тихо, прижимаясь к разрушенным домам. Будучи без шляпы и всклокоченный после сложного перехода, я не выглядел особенно приметным, посему у меня имелись неплохие шансы пройти неузнанным, если придется столкнуться с каким-либо случайным путником. На Бейтс-стрит я юркнул в зияющий вестибюль, чтобы передо мною прошли две шаткие фигуры, и вскоре, продолжив свой путь, приблизился к открытому распутью, где Элиот-стрит наискось пересекает Вашингтон – на углу с Саут-стрит. Хотя я никогда не видал этого места, оно представлялось мне опасным, судя по карте юноши, ибо лунный свет разливался здесь беспрепятственно. Избегать его также не имело смысла, поскольку любой обходной путь грозил недопустимой просматриваемостью и промедлением. Единственное, что оставалось, это перейти улицу смело и не таясь; подражая, насколько возможно, типичной шаркающей походке иннсмутских и надеясь, что никого – или хотя бы никого из моих недоброжелателей – там не окажется.
Насколько массовой была погоня и какую она преследовала цель, я не имел понятия. Казалось, в городе наблюдалась некая необычная деятельность, но я рассчитывал, что весть о моем побеге из «Гилмана» еще не распространилась. Мне, конечно, вскоре предстояло перейти с Вашингтон-стрит на какую-нибудь улицу, ведущую на юг, ведь та орава из гостиницы, без сомнения, гналась за мной. Очевидно, я оставил следы на пыли в том старом здании, тем самым раскрыв, как попал на улицу.
Распутье, как я и ожидал, было хорошо освещено; и в середке его я увидел нечто похожее на парк, где железным заборчиком ограждалась зелень. К счастью, поблизости никого не было, хотя и чудилось, будто со стороны Таун-сквера нарастает непонятное то ли жужжание, то ли рычание. Саут-стрит, весьма широкая, вела по небольшому уклону точно к набережной, предоставляя издали вид на море; и я лишь надеялся, что никто не следил аж оттуда, пока я пересекал ее в ярком свете луны.
Я продвигался без препятствий и не слышал никаких новых звуков, которые сообщили бы о том, что я обнаружен. Оглядевшись вокруг, я невольно замедлил шаг на мгновение, чтобы посмотреть вдоль улицы на море, столь великолепно сверкающее в лунном свете. Далеко за волноломом виднелась тусклая темная полоска Дьяволова рифа, и, увидев его мельком, я не мог не вспомнить жутких легенд, которые узнал за последние более полутора суток, – легенд, где эта скала с зазубринами изображалась подлинными вратами в царство бездонного ужаса и непостижимой ненормальности.
Затем безо всякого предупреждения я заметил на далеком рифе прерывистые вспышки света. Отчетливые, они не вызывали сомнений и пробуждали в моем разуме слепой ужас, превосходящий все разумные пределы. Мои мышцы напряглись, готовясь к паническому бегству, сдерживали их только некоторая подсознательная осторожность и полугипнотическое очарование. И что еще хуже, в башенке «Гилман-Хаус», что высилась на северо-востоке позади меня, также раздалась череда вспышек – таких же, только с другими промежутками проблесков, которые не могли служить не чем иным, кроме как сигналами.
Обуздав свои импульсы и вновь осознав, насколько хорошо меня видно, я возобновил свой еще более спешный и притворно неуклюжий шаг, не сводя глаз со зловещего адского рифа, пока Саут-стрит открывала мне вид на море. Что все это означало, я не мог и вообразить, разве что если происходящее относилось к некоему странному ритуалу, связанному с Дьяволовым рифом, или же на нечестивую скалу высадился экипаж какого-нибудь корабля. Затем я уклонился влево к чахлой зелени, сам по-прежнему глядя на океан, сверкающий в призрачном свете летней луны, и наблюдая за загадочными вспышками безымянных, необъяснимых маячков.
Именно тогда на меня обрушилось самое ужасное впечатление из всех – то, которое уничтожило остаток моего самообладания и заставило отчаянно бежать на юг мимо зияющих чернотой проемов и недружелюбных окон заброшенной кошмарной улицы. Приглядевшись теперь, находясь не столь далеко, я увидел, что подсвеченные луной воды между рифом и побережьем были вовсе не пусты. Они кишели клокочущей ордой фигур, которые плыли в направлении города; и, даже посмотрев туда издали лишь на мгновение, я понял по их качающимся головам и взмахивающим рукам, что они были инородны и ненормальны в той степени, какую невозможно ни выразить, ни в полной мере осмыслить.
Неистовый мой побег прекратился, не успел я преодолеть и квартал, поскольку слева я начал различать нечто вроде возгласов организованной погони. Раздались шаги, и гортанные звуки, и хриплое дребезжанье автобуса, уходящего на юг по Федерал-стрит. В одну секунду все мои планы переменились, ведь, если южное шоссе впереди было перекрыто, мне следовало искать из Иннсмута другой выход. Я остановился и вошел в открытый проем, подумав, как мне повезло оставить освещенный перекресток прежде, чем эти преследователи успели выбраться на параллельную улицу.
Вторая же мысль выдалась не столь успокоительной. Поскольку погоня проходила по другой улице, было очевидно, что группа не следует за мной по пятам. Меня местные не видели, но попросту исполняли свой план, чтобы полностью отрезать мне пути побега. Это, однако, подразумевало, что все дороги из Иннсмута также патрулировались, ведь местные не могли знать, каким маршрутом я намеревался идти. Коли так, то мне пришлось бы отступать по полям вдали от всех дорог; но как мне было это сделать, учитывая болотистую и изрезанную ручьями природу окружающей местности? На мгновение у меня вскружилась голова – от полной безнадежности и оттого, что вездесущий рыбный запах резко усилился.
Затем я вспомнил о брошенной железной дороге на Роули, чья поросшая сорняками гравийная насыпь еще тянулась на северо-запад от крошащейся станции, что стояла на краю речного ущелья. Была лишь вероятность, что горожане не подумают о ней, ведь оттого, что ее захватили колючки, по этой дороге едва было возможно пройти, и это делало ее самым неподходящим из всех путей для бегства. Из окна же гостиницы я отчетливо ее видел и знал, где она пролегает. Большая часть ее прежней длины создавала неуютное чувство, виднеясь с шоссе на Роули и с высоких точек в самом городе, но, скорее всего, к ней можно было прокрасться через подлесок, оставшись незамеченным. Во всяком случае это был мой единственный шанс на освобождение, и мне ничего не оставалось, кроме как его испробовать.
Войдя в вестибюль заброшенного убежища, я еще раз, использовав фонарик, сверился с картой мальчишки. Непосредственная трудность состояла в том, как достичь старинной железной дороги; и теперь я пришел к выводу, что безопаснее всего это можно было совершить, двинувшись прямо к Бабсон-стрит, затем на запад к Лафайет-, там обогнуть, но не пересекать распутье, аналогичное тому, что я миновал прежде, а потом последовательно зигзагообразной линией на север и на запад через Лафайет-, Бейтс-, Адамс- и Банк-стрит – последняя проходит вдоль края ущелья – к заброшенной и изветшалой станции, которую я прежде видел из окна. Причина моя направиться к Бабсон-стрит заключалась в том, что я не желал ни заново пересекать то же распутье, ни начинать свой отход на запад вдоль такой широкой поперечной улицы, как Саут-стрит.
Вновь двинувшись в путь, я перешел на правую сторону улицы, чтобы обогнуть Бабсон как можно незаметнее. С Федерал-стрит еще доносился шум, и когда я обернулся, то увидел отблеск света рядом со зданием, из которого сбежал. В нетерпении покинуть Вашингтон-стрит я побежал рысью, положившись на удачу, что не попадусь на глаза какому-нибудь наблюдателю. За углом Бабсон-стрит я с тревогой увидел, что в одном из домов все еще жили – на это указывали занавески на окне, однако свет внутри не горел, – и я проследовал мимо без происшествий.
На Бабсон-стрит, которая пересекала Федерал-и посему могла явить меня искателям, я, насколько мог, прижимался к неровным покосившимся зданиям, дважды остановившись в дверях, пока шумы за моей спиной кратковременно усиливались. Широкое и запустелое распутье впереди сияло под луной, однако мой маршрут не требовал его пересекать. Во вторую свою остановку я стал вновь улавливать смутные звуки и, выглянув осторожно из укрытия, увидал автобус, который мчался поперек этого распутья, направляясь к Элиот-стрит, которая пересекалась здесь с Бабсон- и Лафайет-стрит.
Пока я наблюдал, задыхаясь от рыбного запаха, который внезапно усилился после краткой передышки, мне удалось заметить группу неловких согбенных фигур, которые ковыляли вприпрыжку в том же направлении; я понял, что это, должно быть, те, кто охранял Ипсуичскую дорогу, которая образует собою продолжение Элиот-стрит. Две из фигур, что я успел увидеть, шагали в просторных одеждах, а у одной на голове была остроконечная тиара, белоснежно сверкающая в лунном свете. Походка у последней из фигур была так необычна, что у меня по телу пробежал холодок: существо, показалось мне, чуть ли не скакало, вместо того чтоб идти.
Когда последний из группы скрылся из виду, я двинулся дальше, прошмыгнул за угол на Лафайет-стрит и очень спешно пересек Элиот-, опасаясь, что кто-нибудь из отставших от группы еще не плелся вдоль нее. Я в самом деле слышал некое кваканье и постукиванье со стороны Таун-сквер, но все же мой проход оказался беспрепятственен. Величайший мой страх состоял в том, чтобы заново пересечь широкую, залитую лунным светом Саут-стрит – с ее видом на море, – и мне пришлось собрать всю свою решимость, чтоб приступить к этому испытанию. Кто-то вполне мог наблюдать, и отставшие на Элиот-стрит заметили бы меня с любой из двух сторон. В последний момент я решил, что лучше сбавить ход и пересечь улицу в шаркающей манере обычного иннсмутского жителя.
Когда вид на воду вновь открылся – на сей раз справа от меня, – я был почти полон решимости вообще туда не смотреть. Однако не смог противиться тяге и посмотрел искоса, продолжая осторожно и подражательно брести навстречу спасительным теням перед собою. Корабля, что я почти ожидал увидеть, там не оказалось. Но внимание мое прежде всего привлекла небольшая весельная лодка, которая швартовалась у заброшенного причала, груженная неким громоздким предметом, который был накрыт брезентом. Гребцы, хотя смутно различимые издалека, имели особенно отталкивающий вид. В воде еще виднелись несколько пловцов, тогда как на отдаленном черном рифе я уловил слабое, но ровное свечение, не похожее на маячок, что я замечал прежде, и оно имело любопытный цвет, который я никак не мог точно определить. Над наклонными крышами впереди и справа от меня вырисовывалась высокая башенка «Гилман-Хаус», но она была погружена в совершенную темноту. Рыбная вонь, рассеявшись на миг милосердным ветерком, вновь нахлынула со сводящей с ума глубиной.
Не успел я до конца пересечь улицу, как услышал бормочущую группу, которая приближалась с севера по Вашингтон-стрит. Когда они достигли широкого распутья, где я впервые с тревогой увидел залитую лунным светом воду, я сумел ясно различить их всего в квартале от себя и пришел в ужас от звериной ненормальности их лиц и псиной, нечеловеческой крадущейся походки. Один мужчина передвигался совершенно по-обезьяньи, касаясь длинными руками земли; другой тем временем – в мантии и тиаре, – казалось, одолевал путь едва ли не скачкообразно. Я рассудил, что эта орава – та же, что я видел во дворе «Гилмана», а значит, именно она шла по моему следу вернее всех. Когда некоторые из фигур повернулись посмотреть в мою сторону, я оцепенел от страха, но сумел все же сохранить свою небрежную шаркающую поступь, что изображал до того. До нынешнего дня я не знаю, заметили они меня или нет. Если же да, то моя уловка, должно быть, их обманула, ибо они прошли через распутье, не меняя направления, квакая и бормоча на своем отвратительном гортанном наречии, которое я не мог определить.
Вновь очутившись в тени, я порысил мимо кренящихся дряхлых домов, слепо глядящих в ночи. Перебравшись на западный тротуар, я обогнул ближайший угол и вышел на Бейтс-стрит, где держался зданий по южную сторону. Я миновал два дома, проявлявших признаки обитания, и на втором этаже одного из них горел слабый свет, однако никакие препятствия мне не повстречались. Свернув на Адамс-стрит, я почувствовал себя значительно безопаснее, но пришел в потрясение, когда из темного проема прямо передо мной вышмыгнул, пошатываясь, мужчина. Он был, впрочем, чрезмерно пьян, чтобы представлять угрозу, и я благополучно достиг мрачных развалин складов на Банк-стрит.
На этой мертвой улице рядом с ущельем реки ничто не шевелилось, а шум водопада почти заглушал мои шаги. Я рысью побежал к разрушенной станции, и огромные кирпичные складские стены вокруг показались отчего-то более устрашающими, нежели фасады жилых домов. Наконец я узрел старинное здание с аркадами – или то, что от него осталось, – и направился сразу к путям, которые начинались у его дальнего конца.
Рельсы заржавели, но остались большей частью целы, а сгнило их менее половины. Идти или бежать по такой поверхности было очень трудно, но я старался изо всех сил и в целом продвигался весьма споро. Некоторое время колея тянулась вдоль края ущелья, но затем я наконец достиг длинного крытого моста, где тот на головокружительной высоте пересекал пропасть. Состоянию этого моста было суждено определить следующий мой шаг. Если он выдерживал человека, я воспользовался бы им; если же нет, подверг бы себя риску вновь побродить улицами и выйти на ближайший невредимый автомобильный мост.
Протяженная, амбароподобная махина моста призрачно сияла в лунном свете, и я увидел, что шпалы были вполне надежны, по меньшей мере первые несколько футов. Войдя, я включил фонарь и оказался чуть не сбит с ног облаком летучих мышей, что пролетели мимо меня. Примерно на полпути между шпалами образовался опасный промежуток, отчего я на миг перепугался, что он составит мне помеху, но в итоге я отважился на отчаянный прыжок – к счастью, завершившийся успехом.
Выбравшись из зловещего тоннеля, я обрадовался тому, что снова увидел лунный свет. Старая колея пересекала Ривер-стрит на уровне ее высоты, а потом сразу сворачивала в глубинку, куда все меньше достигал отвратительный рыбный запах, стоявший в Иннсмуте. Здесь густая поросль сорняка и колючек мешала моему продвижению и нещадно разрывала мне одежду, но это не умаляло моей радости от того, что она там присутствовала и укрывала на случай угрозы. Ведь я знал, что существенная часть моего маршрута была видна с дороги на Роули.
Очень скоро начались болота, где вдоль невысокой травянистой насыпи, меж поредевшими зарослями, тянулась всего одна колея. Затем показалось что-то вроде возвышенного островка, который колея прорезала неглубокой выемкой, задушенной кустами терновника. Я оказался очень рад этому временному укрытию, поскольку, судя по тому, что я ранее видел из окна, здесь в неуютной близости пролегала дорога на Роули. В конце выемки она пересекала колею и удалялась на безопасное расстояние, но до тех пор мне следовало соблюдать чрезвычайную осторожность. К этому времени я, на счастье, обрел уверенность в том, что саму железную дорогу никто не патрулировал.
Точно перед тем, как войти в выемку, я обернулся, но не обнаружил преследования. Старинные шпили и крыши разлагающегося Иннсмута миловидно блестели под магическим желтым светом луны, и мне подумалось о том, как они, должно быть, выглядели в старину, прежде чем на них спустилась тень. Затем, когда мой взор устремился в глубь города, мое внимание привлекло что-то более подвижное, на секунду заставившее меня застыть на месте.
Я увидел – или мне так показалось – тревожный намек на волнообразное движение вдалеке к югу; и намек этот заставил меня сделать вывод о том, что огромная орда, судя по всему, хлынула из города по ровной Ипсуичской дороге. Расстояние было велико, и я не мог разглядеть никаких деталей, однако вид этой движущейся колонны мне отнюдь не понравился. Она слишком колыхалась, слишком ярко сверкала в лучах заходящей теперь луны. Присутствовал также намек на звуки, пусть ветер и дул в другую сторону, и намек этот предполагал звериное шарканье и рев, еще худшее, нежели бормотание толпы, что я слышал до этого.
Мой разум заполонили всевозможные неприятные домыслы. Я думал о тех самых иннсмутских типах, что пребывали в крайнем состоянии и, по слухам, скрывались в крошащихся столетних лачугах вдоль берега. Как думал и о тех безымянных пловцах, которых видел в воде. Считая все группы, что я замечал до сей поры, вдобавок к тем, которые, предположительно, перекрывали остальные выходы, число моих преследователей, похоже, странным образом превышало население столь обезлюдевшего городка, коим был Иннсмут.
Откуда было взяться такой плотной колонне, какую я теперь наблюдал? Неужели те древние, неизведанные лачуги кишели извращенной, неучтенной и нежданной жизнью? Или же какой-нибудь незамеченный корабль в самом деле высадил легион неведомых чужаков на том адском рифе? Кто они такие? Зачем находились здесь? И если подобная колонна прочесывала дорогу на Ипсуич, то, быть может, усиленные патрули расставлены и на остальных выездах?
Я вошел в заросшую кустами выемку и продвигался по ней вперед очень медленно, когда проклятая рыбная вонь начала снова преобладать надо всем прочим. Ветер ли вдруг сменился на восточный, подув с моря на город? Я заключил, что так, по-видимому, было, потому что теперь стал улавливать с той доселе безмолвной стороны безобразный гортанный говор. Также слышался еще один звук – что-то вроде мощного, повального то ли хлюпанья, то ли топота, вызывавшего в уме образы самого мерзостного толка. Это безо всякой логики заставило меня вспомнить о колышущейся колонне на отдаленной Ипсуичской дороге.
Тогда вонь и звуки усилились до того, что я остановился с дрожью и чувством благодарности за то, что находился под защитой выемки. Это здесь, вспомнил я, дорога на Роули и пролегала в такой близости от старой железной колеи, прежде чем отклониться на запад и затем разделиться. По этой дороге что-то приближалось, и мне следовало затаиться, пока оно не пройдет и не исчезнет вдали. Слава небесам, эти существа не выслеживали с помощью собак, хотя это, верно, было невозможно при таком вездесущем запахе. Съежившись в кустах посреди песчаной расщелины, я ощутил себя в относительной безопасности, пусть даже и знал, что искатели должны были перейти пути в чуть более чем сотне ярдов от меня. Я бы их разглядел, а они меня нет, если только не по роковой случайности.
Вдруг мне стало страшно взглянуть на них, проходящих мимо. Я видел тесное, залитое лунным светом пространство, где им полагалось пройти, и меня посещали любопытные мысли о том, как непоправимо они запятнают это место. Должно быть, они – наихудшие изо всех иннсмутских типов, из тех, кого никому не захочется помнить.
Вонь стояла несносная, а шумы выросли в звериный гомон, который состоял из кваканья, лая, тявканья и не содержал ни малейшего подобия людской речи. Неужто в самом деле таковы были голоса моих преследователей? Или у них все ж были собаки? Ведь до сих пор я не встретил в Иннсмуте ни одного низшего животного. Хлюпанье и топот были чудовищны – я не мог и заставить себя взглянуть на выродившихся существ, что их производили. Я не хотел разжимать веки, пока звуки не стихнут на западе. Орда теперь была совсем близко – воздух полнился их хриплым рычанием, а земля чуть не сотрясалась от неземных ритмов их шагов. Я же, почти перестав дышать, вкладывал каждую частичку своей силы воли в то, чтобы не открывать глаз.
Я не в силах даже сказать, было ли то, что последовало далее, ужасающей действительностью или просто кошмарной галлюцинацией. Дальнейшие меры правительства, принятые после моих отчаянных призывов, указывали на чудовищную истинность этого, однако разве не могла галлюцинация повториться под квазигипнотическим воздействием древнего, проклятого, окутанного тенями города? Подобные места обладают причудливыми свойствами, и наследие бредовой легенды всецело могло подействовать не на одно людское воображение среди этих мертвых зловонных улиц да скоплений гниющих крыш и рассыпающихся шпилей. Неужто невозможно, что в глуби этой тени над Иннсмутом таится зародыш некоего подлинно заразного безумия? Кто не усомнится в действительности, услыхав что-либо, подобное россказням старого Зейдока Аллена? Правительственные чиновники так и не нашли бедолагу Зейдока и не имеют никаких догадок о том, что с ним сталось. Где оканчивается безумие и начинается явь? Есть ли шанс, что даже последний мой страх – лишь совершенное заблуждение?
Но я должен попытаться изложить то, что, как мне показалось, я видел в ту ночь под светом насмешливой желтой луны, то, что устремлялось, что скакало по дороге на Роули прямо у меня на глазах, пока я ютился среди дикого терновника в той заброшенной железнодорожной выемке. Конечно, мое намерение не открывать глаза провалилось. Оно было обречено на неудачу, ибо кто сумел бы жаться к земле вслепую, пока мимо лишь в сотне с небольшим ярдов с шумом проносится легион квакающих и тявкающих сущностей неведомого происхождения?
Я думал, что готов к худшему, и вправду мне следовало бы быть готовым, если учесть все виденное ранее. Другие мои преследователи были проклятуще ненормальны – так отчего мне было не оказаться готовым встретить усиление этого ненормального элемента, взглянуть на фигуры, в которых не было ни единой примеси нормального? Я не открывал глаз, пока хриплые крики не стали отчетливо доноситься точно спереди меня. Тогда я понял, что великая их часть должна быть у меня на виду, в месте, где склоны выемки выравнивались и дорога пересекала колею, и я уже не сдержался от того, чтобы взять на пробу ужас, который являла мне ухмыляющаяся желтая луна.
Это был конец всему, что осталось для меня от жизни на этой земле, конец последним крупицам душевного покоя и уверенности в целостности Природы и людского разума. Я ничего подобного не мог бы вообразить – даже поверь я в безумный рассказ старого Зейдока самым буквальным образом, – ничто не могло сравниться с демонической, кощунственной действительностью, что я увидел или что мне показалась. Я ранее пытался намекнуть о том, что это было, полагая отсрочить ужас от прямого описания сего. Возможно ли, что эта планета в самом деле породила подобных созданий, что людские глаза поистине видели во плоти то, о чем доселе зналось в лихорадочных фантазиях и смутных легендах?
И все ж я видел их безграничный нечеловеческий поток – хлюпающий, скачущий, квакающий, блеющий, – что устремлялся в призрачном свете луны гротескной, зловещей сарабандой фантастического кошмара. И некоторые из них были в высоких тиарах из того безымянного беловато-золотого металла, некоторые в странных мантиях, а один, что шел впереди, отвратительно горбатый, был облачен в черный пиджак и полосатые брюки, и еще человеческую фетровую шляпу, нахлобученную на бесформенный вырост, что выдавался у него вместо головы.
Цвет в них преобладал, полагаю, серовато-зеленый, только животы были белыми. Тела казались лоснящимися и скользкими, а гребни на спинах покрывала чешуя. Фигуры их смутно напоминали антропоидные, однако головы их были рыбьи, с огромными выпученными глазами, которые никогда не закрывались. По бокам шей трепетали жабры, а на длинных лапах имелись перепонки. Они беспорядочно скакали, порой – на двух ногах, порой – на четырех. Я отчего-то лишь обрадовался, что более четырех конечностей у них не бывало. Их квакающие, тявкающие голоса, явно используемые для членораздельной речи, выражали все оттенки чувств, недоступных их застывшим лицам.
Но при всей своей чудовищности они не казались мне незнакомыми. Я слишком хорошо знал, что они должны собой представлять, ведь разве не было еще свежо воспоминание о зловещей тиаре, что видел я в Ньюберипорте? Это были богомерзкие рыболягухи с безымянного узора – живые и наводящие ужас, – и, увидев их, я понял и о чем мне с такой грозностью напомнил тот сгорбленный жрец в тиаре, промелькнувший в черном церковном подвале. Их число было никак не угадать. Мне чудилось, будто их стая тянется без конца, и мой мимолетный взгляд определенно мог явить лишь крошечную их часть. В следующий миг мое сознание потухло от милосердного обморока – первого в моей жизни.

V

Легкий дневной дождь вывел меня из оцепенения в заросшей кустарником железнодорожной выемке, а когда я, пошатываясь, вышел на шоссе, то не увидел в свежей грязи никаких следов. Рыбный запах тоже пропал. На юго-востоке неясно вырисовывались разрушенные иннсмутские крыши и покосившиеся шпили, но нигде в пустынных солончаках вокруг я не видел ни единого живого создания. Часы мои еще шли и показывали, что уже был час дня.
Действительность, что я пережил, представлялась в моем сознании крайне неопределенной, однако я чувствовал, что в глубине ее скрывается нечто совершенно отвратительное. Мне требовалось убраться из Иннсмута с его злобной тенью, посему я попробовал оценить, есть ли во мне, стесненном и утомленном, еще силы к передвижению. При всей слабости, голоде, ужасе и замешательству я обнаружил, что способен идти после столь долгой передышки, и медленно двинулся по грязной дороге на Роули. Еще до наступления вечера я был в деревне, где смог перекусить и одеться в более приличное. Затем сел в ночной поезд до Аркхема, и на следующий день долго и обстоятельно беседовал там с чиновниками; это же позднее повторил и в Бостоне. Главный итог сих бесед теперь известен общественности, и хотелось бы мне, нормальности ради, чтобы рассказать больше было нечего. Возможно, это мною овладевает безумие, и все-таки куда больший ужас – или большее чудо – еще тянется ко мне.
Как нетрудно представить, я отказался от большинства спланированных мест остальной части своего тура – от видовых, архитектурных и антикварных удовольствий, на кои я так рассчитывал. Как не посмел я и взглянуть на то причудливое украшение, которое, как говорили, хранилось в музее Мискатоникского университета. Тем не менее свое пребывание в Аркхеме я скрасил собранием некоторых генеалогических сведений, которые давно тщился раздобыть, поистине грубые и обрывочные данные, однако они могли здорово пригодиться позднее, когда у меня найдется время их сопоставить и систематизировать. Куратор исторического общества, мистер Э. Лапем Пибоди, оказался весьма любезен и помог мне, выразив необычайный интерес, когда я сообщил ему, что я внук Элизы Орн из Аркхема, которая родилась в 1867 году и в возрасте семнадцати лет вышла замуж за Джеймса Уильямсона из Огайо.
Судя по всему, мой дядя по материнской линии побывал там за много лет до меня, ведя поиски, весьма подобные моим, а семья моей бабушки слыла чем-то вроде местной диковинки. Брак ее отца, Бенджамина Орна, как сообщил мистер Пибоди, широко обсуждался сразу после Гражданской войны по причине особенно загадочного происхождения невесты. Считалось, что она осиротелая Марш из Нью-Хэмпшира – родственница Маршей из округа Эссекс, – но обучалась во Франции и почти не знала своей семьи. Опекун хранил средства в Бостонском банке, чтобы содержать ее и ее гувернантку-француженку, однако имени этого опекуна в Аркхеме не знали, и со временем он выпал из поля зрения, после чего его роль по назначению суда приняла гувернантка. Француженка эта, ныне давно покойная, была весьма немногословна, и некоторые полагали, что она знала побольше, чем рассказывала.
Но сильнее всего озадачивало то, что никто не мог выявить места записанных родителей молодой женщины – Еноха и Лидию (Месерве) Маршей – среди известных семей Нью-Хэмпшира. Возможно, полагали многие, она была родной дочерью какого-нибудь видного Марша – глаза у нее были подлинно Маршевы. Наиболее всего гадали после ее ранней смерти, случившейся при рождении моей бабушки – ее единственного ребенка. Имея неприятные впечатления, связанные с фамилией Маршей, я не обрадовался известию о ее принадлежности к моему родовому древу, равно как и замечанию мистера Пибоди о том, что у меня самого глаза были подлинно Маршевы. Тем не менее я был благодарен за сведения, которые, я знал, еще принесут свою пользу, и сделал обширные выписки и составил перечни ссылок, относящихся к прекрасно задокументированному семейству Орнов.
Из Бостона я направился сразу домой, в Толедо, после чего провел месяц в Моми, где восстанавливался от пережитого. В сентябре я начал свой последний год в Оберлине и с тех пор до июня следующего года был занят обучением и другими благоразумными делами; о былом ужасе мне напоминали лишь редкие официальные визиты чиновников, связанные с кампанией, которую побудили мои обращения и свидетельства. Приблизительно в середине июля – всего спустя год после иннсмутского опыта – я неделю гостил у семьи моей покойной матери в Кливленде, сверяя некоторые из новых генеалогических сведений с различными заметками, преданиями и кое-какими материалами о фамильных ценностях, что там имелись, и выясняя, какую схему сумею из этого построить.
Данная работа не доставляла мне особенного удовольствия, поскольку атмосфера дома Уильямсонов всегда представлялась мне гнетущей. В нем ощущался некий болезненный след, а моя мать никогда не поощряла моих визитов к ее родителям, когда я был мал, хотя и всегда была рада своему отцу, когда тот приезжал в Толедо. Моя бабушка, уроженка Аркхема, казалась странной и почти пугала меня, отчего я, верно, не горевал, когда она исчезла. Мне тогда было восемь лет, и мне сказали, что она ушла от скорби после самоубийства дяди Дугласа, ее старшего сына. Он застрелился после поездки в Новую Англию – несомненно, той самой, по которой его помнили в Историческом обществе Аркхема.
Этот дядя был похож на нее, поэтому мне он так же не нравился. Что-то в их пристальных, немигающих взглядах будило во мне смутное, безотчетное беспокойство. Моя мать и дядя Уолтер выглядели не так. Они походили на своего отца, а вот несчастный мой младший двоюродный брат Лоуренс, сын Уолтера, был почти точной копией своей бабушки, прежде чем его состояние привело его к постоянному заточению в лечебнице в Кантоне. Я не видел кузена четыре года, но мой дядя как-то намекнул, что его состояние, умственное и физическое, было весьма плохо. Тревога за него, вероятно, и послужила основной причиной смерти его матери двумя годами ранее.
Теперь кливлендскую семью составляли мой дед и его овдовевший сын Уолтер, но память о былых временах густо нависала над нею. Мне по-прежнему у них не нравилось, и я старался завершить свои исследования насколько возможно скорее. Дед в обилии снабдил меня записями и преданиями Уильямсонов, хотя в отношении материала об Орнах мне пришлось положиться на дядю Уолтера, который предоставил мне в распоряжение содержимое всех своих папок, включая заметки, письма, вырезки, реликвии, фотографии и миниатюры.
Именно просматривая письма и карточки со стороны Орнов, я стал испытывать своего рода страх перед собственной родословной. Как я указал, моя бабушка и дядя Дуглас всегда меня тревожили. Теперь, спустя годы после того, как их не стало, я смотрел на их лица на карточках с существенно возросшим отвращением и расстройством. Поначалу я не мог понять перемены, но постепенно моему подсознанию стало навязываться ужасное сравнение, пусть даже сам разум уверенно отказывался признавать хотя бы малейшее подозрение на него. Было очевидно, что обычное их выражение лиц наводило на такие мысли, какие не приходили прежде и какие вгоняли в полнейшую панику, если слишком о них задуматься.
Но наихудшее потрясение последовало, когда мой дядя показал мне украшения Орнов в банковском хранилище в центре города. Некоторые были изящны и довольно внушительны, но в одной из шкатулок оказались причудливые старинные предметы, оставленные моей загадочной прабабкой, и их мой дядя извлек с видимой неохотой. Они, сказал он, крайне гротескного и почти отталкивающего вида, и, насколько ему было известно, моя бабушка никогда не выходила в них в свет, хотя и любила разглядывать. Их овеивали смутные легенды о дурных приметах, и француженка, служившая гувернанткой у моей прабабушки, говорила, что их не следует носить в Новой Англии, хотя в Европе это вполне безопасно.
Принявшись медленно, вымученно развертывать эти предметы, дядя призывал меня не дивиться необычности и непременной безобразности их узоров. Художники и археологи, видевшие их, указывали на превосходную работу мастеров и экзотическую изысканность, однако никому, похоже, не удавалось точно определить, из какого они изготовлены материала и к какой относятся художественной традиции. Было там два браслета, тиара и нечто вроде пекторали; на горельефе последней изображались определенные фигуры почти невыносимой вычурности.

Во время этого описания я старался не давать воли чувствам, но мое лицо, должно быть, выдало нарастающий во мне страх. Дядя словно обеспокоился и, перестав развертывать украшения, присмотрелся ко мне. Я дал ему знак продолжать, чем он и занялся с возобновившимся желанием. Должно быть, он ожидал некоего видимого отклика, когда извлек первый предмет – тиару, – однако сомневаюсь, что он мог предвидеть то, что случилось в действительности. Я также не мог, поскольку считал, что был предостережен относительно того, чем должно оказаться данное украшение. Случилось то, что я беззвучно упал в обморок, в точности как в той заросшей железнодорожной выемке годом прежде.
С того дня моя жизнь превратилась в кошмар раздумий и опасений, и я не знаю, сколько в нем страшной правды, а сколько безумства. Моя прабабка была из Маршей и происходила неведомо откуда, а ее муж жил в Аркхеме – и не говорил ли старый Зейдок, что дочь Обеда Марша от чудовищной матери хитростью выдали за мужчину из Аркхема? Что там бормотал старый пьяница о том, как мои глаза схожи с глазами капитана Обеда? И в Аркхеме куратор мне сказал, что у меня подлинно Маршевы глаза. Был ли Обед Марш моим прапрадедом? Кем – или чем! – в таком случае была моя прапрабабка? Но это все, верно, безумство. Такие беловато-золотые драгоценности отец моей прабабки, кем бы он ни был, легко мог купить у какого-нибудь иннсмутского моряка. А выпученные глаза моей бабушки и дяди-самоубийцы могли оказаться исключительно моей выдумкой, подкрепленной только иннсмутской тенью, что так омрачила мое воображение. Но зачем мой дядя наложил на себя руки после того, как пытался найти своих предков в Новой Англии?
Более двух лет я с переменным успехом противился этим измышлениям. Отец устроил меня на место в страховой конторе, и я, насколько мог, глубоко погрузился в обыденность. Но зимой 1930/31 года начались сны. Поначалу они были очень редки и коварны, но в следующие недели участились и прибавили в яркости. Предо мною раскрывались великие водные пространства, и я словно блуждал титаническими затонувшими портиками и лабиринтами циклопических стен, оплетенных водорослями, и гротескные рыбы служили моими спутниками. Затем стали возникать иные формы, что наполняли меня безымянным ужасом в мгновение, когда я просыпался. Но пока же я спал, они отнюдь меня не страшили – я был един с ними, я носил их нечеловеческие наряды, следовал их подводными путями и безобразно молился в их злостных храмах, что усеивали морское дно.
Очень многого я не мог припомнить, но даже того, что я вспоминал каждое утро, было вдоволь, чтоб прослыть безумцем либо гением, посмей я когда-либо это записать. Некое пугающее влияние, чувствовал я, постепенно стремилось извлечь меня из нормального мира и полноценной жизни в черные и чуждые неименуемые бездны. Воздействие этого сильно на мне сказывалось. Мое здоровье и внешний вид неуклонно ухудшались, пока мне наконец не пришлось отказаться от своей должности и вести малоподвижную, уединенную жизнь инвалида. Какое-то странное нервное расстройство охватило меня, и я порой замечал, что почти не способен закрыть глаза.
Тогда-то я начал всматриваться в зеркало с нарастающей тревогой. Наблюдать за медленным воздействием болезни было неприятно, но в моем случае за ним стояло нечто более тонкое и загадочное. Мой отец тоже, казалось, это замечал, ибо он стал смотреть на меня с любопытством и едва ли не испугом. Что это во мне происходило? Могло ли быть, что я становился похож на свою бабушку и дядю Дугласа?
Одной ночью мне явился пугающий сон, в котором я под водой встретил бабушку. Она жила в фосфоресцирующем дворце со множественными террасами, садами дивных пористых кораллов и гротескных ветвящихся цветков и приветствовала меня с такой теплотой, в какой словно скрывалась насмешка. Она изменилась, – как бывает с теми, кто уходит жить в воде, – и сказала мне, что вовсе не умирала. Вместо чего она отправилась в это место, о котором прознал ее умерший сын, и перенеслась в это царство, чьи чудеса, которые предназначались также и ему, он отверг дымящимся дулом револьвера. Это царство назначалось и мне – я не мог его избежать. Мне было суждено не умереть, а жить с теми, кто жил еще прежде, чем на землю ступил человек.
Я встретился и с той, кто приходилась бабкой ей самой. Восемьдесят тысяч лет Пт’тья-л’йи жила в Й’ха-нтлеи, и туда она возвратилась после того, как скончался Обед Марш. Й’ха-нтлеи не был уничтожен, когда люди верхней земли сбросили в море погибель. Он пострадал, но не был уничтожен. Глубоководных нельзя было истребить, пусть палеогейская магия позабытых Древних порой и могла их обуздать. Пока же им предстояло затихнуть, но однажды они, как вспомнят, поднимутся вновь, чтобы воздать подношения, которых желал Великий Ктулху. В следующий раз это будет город покрупнее Иннсмута. Они собирались распространиться и уже подняли то, что должно было им помочь, но теперь были вынуждены снова застыть в ожидании. Мне же предстояло понести наказание за то, что навлек погибель от людей верхней земли, однако оно не будет суровым. В этом сне я впервые увидел шоггота, и зрелище это заставило меня проснуться в неистовом крике. Зеркало тем утром внятно сказало мне, что я обрел тот самый иннсмутский облик.
Пока что я не застрелился, как мой дядя Дуглас. Я купил самозарядный пистолет и почти предпринял сей шаг, но некоторые сны меня сдерживали. Напряжение крайнего ужаса ослабляется, и я ощущаю странное влечение к неведомым морским глубинам, вместо того чтоб страшиться их. Я слышу и делаю во сне странные вещи, а потом просыпаюсь в некотором восторге вместо ужаса. Я не верю, что мне следует ждать полной перемены, как это делали многие. Если я останусь, отец, наверное, упечет меня в лечебницу, как моего несчастного двоюродного брата. Внизу меня ждут изумительные, неслыханные прелести, и вскоре я отправлюсь на их поиск. Ийя-Р’льех! Ктулху фхтагн! Ийя! Ийя! Нет, я не застрелюсь – ничто меня не заставит!
Я составлю своему брату план бегства из дома безумных в Кантоне, и вместе мы отправимся в овеянный дивными тенями Иннсмут. Мы поплывем к тому смурому рифу и нырнем в черные бездны циклопического многоколонного Й’ха-нтлеи и в сей обители Глубоководных станем вечно пребывать среди чудес и великолепия.

Статьи и эссе

Метрическая строгость

Deteriores omnes sumus licentia.
Публий Теренций Афр

Из всевозможных форм упадка, обнаруживающихся в поэтическом искусстве нынешнего века, ни один так не поражает наше чувственное восприятие, как опасное вырождение гармоничной строгости метра, украшавшей поэзию наших ближайших предков. Сам по себе этот метр образует неотъемлемую часть любой подлинной поэзии и выступает в роли принципа, отменить который не могут даже суждения очередного Аристотеля или заявления такого же очередного Платона. Как старые критики, такие как Дионисий Галикарнасский, так и современные философы, такие как Гегель, утверждали, что просодия в поэзии является не только необходимым атрибутом, но и самой основой; в действительности Гегель, в качестве фундамента любого поэтического творения, ставил метр даже выше метафорического воображения.
Сходным образом проследить метрический инстинкт может и наука, причем до самой зари человечества, а может, и до еще более ранних доисторических времен, когда обезьяна еще не до конца превратилась в человека. Природа как таковая представляет собой непрерывную череду размеренных импульсов. Постоянное повторение времен года и появление лунного света, наступление и окончание дня, морские приливы и отливы, биение наших сердец и пульс, ступающие одна за другой ноги во время ходьбы и бесчисленное количество других примеров, для которых характерно подобное постоянство, – все эти явления, взятые вместе, способствовали развитию в мозгу человека чувства размера, проявляющегося у народов как совсем диких, так и в высшей степени образованных. Следовательно, стихотворный размер представляет собой не искусственную уловку, как нам в большинстве случаев представляют сторонники радикализма, а самое естественное и неизбежное украшение поэзии, которое с течением веков не рушится или приходит в упадок, а лишь оттачивается и развивается.
Подобно другим инстинктам, у всякого племени чувство размера проявляется по-разному. Дикари демонстрируют его, танцуя под звуки примитивного барабана; варвары основывают на нем свои религиозные и прочие песнопения; цивилизованные народы пользуются им для сочинения виршей, в виде либо количественной метрической размерности, как в греческой и римской поэзии, либо ритмического рисунка ударений, как в поэзии английской. Таким образом, метрическая строгость представляет собой не просто нарочитое выпячивание орнамента в виде какой-то мишуры, но логическое развитие самых что ни на есть природных источников.
Как заявляет в своей недавней статье об «Абсолютизме в искусстве» (майский выпуск «Зеркала») миссис Дж. У. Реншоу, сверхсовременный поэт категорично придерживается мнения, что трубадур, руководствующийся подлинным вдохновением, должен воспевать свои чувства независимо от форм языка, позволяя каждому сиюминутному импульсу вносить изменения в ритмику его изложения, и смело жертвовать рассудком в угоду «утонченному безумию» порывов его настроения. В основе подобных воззрений, вполне естественно, лежит предположение о том, что поэзия надинтеллектуальна; что выражение «души» выше разума и его заповедей. Не оспаривая эту сомнительную теорию, в этой ситуации следует заметить, что обвести законы природы вокруг пальца не так-то просто. Как бы подлинная поэзия ни превосходила творения ума, она все равно обязана подчиняться естественным законам, которые носят универсальный и неизбежный характер. По этой самой причине критику допустимо выступать с позиций ученого и постигать различные строго определенные формы, посредством которых ищут своего выражения эмоции. По сути, мы практически подсознательно чувствуем, что определенные метрические формы подходят для выражения тех или иных типов мысли, а внимательному прочтению незрелого или выходящего за общепринятые нормы стихотворения зачастую вдруг мешают неоправданные отклонения, на которые автор решается либо по неведению, либо идя на поводу своего извращенного вкуса. Нас, вполне естественно, поражает, когда серьезный предмет обряжают в одежды анапеста, а возвышенную, пространную мысль излагают короткими, руб леными строками. Именно последний недостаток так отвращает нас от перевода «Энеиды», выполненного Джоном Конингтоном, несмотря на его подлинную академичность.
Что в действительности сторонники радикализма с таким сладострастием упускают из виду в своих эксцентричных излияниях, так это единство мысли. Яростно прыгая от одного аляповатого метра к другому, и так без конца, они напрочь игнорируют подспудную согласованность каждого их стихотворения. Может меняться сцена, может создаваться другая атмосфера, однако поэма в состоянии нести только один конечный посыл, и для реализации этой высшей, фундаментальной цели в обязательном порядке следует выбирать только один размер и далее неукоснительно его придерживаться. Чтобы соответствовать незначительным вариациям в тоне стихотворения, одного-единственного метра с лихвой хватит для того, чтобы обеспечить подобное разнообразие. Наш главный, но сегодня досадно забытый стихотворный размер, известный как героический дистих, может принимать бессчетное количество выразительных оттенков, для этого нужно лишь должным образом подбирать слова, располагая их в правильном порядке, и в каждой строке выдерживать цезуру, то есть паузу.
В своей 38-й лекции доктор Блэр с восхитительной ясностью объясняет, иллюстрируя на примерах, насколько важно расположить в нужном месте цезуру, чтобы изменить течение героического дистиха. Разнообразить стихотворение также можно, изредка и с большой осторожностью отступая от метра, играющего в данном произведении роль основного. В общем случае это делается без нарушения членения на слоги, чтобы сей прием никоим образом не портил доминирующий размер и не затмевал его собой.
Из всех притязаний сторонников радикализма самым любопытным является утверждение о том, что подлинное поэтическое рвение никогда нельзя втиснуть в рамки правильного метра и что длинноволосый, сверкающий дикими глазами всадник, оседлавший Пегаса, обязан в первозданном виде навязывать мучающейся публике свои смутные концепции, которые проносятся в его возвышенной душе, образуя в ней благородный хаос. Да, в редкую годину вдохновения и в самом деле следует работать над совершенствованием, не обременяя себя словарями грамматики или рифм, это совершенно очевидно; но не менее очевидно и то, что наступающий впоследствии час более спокойного созерцания в высшей степени пользительно посвятить правкам, чтобы придать произведению окончательный блеск. В «язык сердца» обязательно нужно вносить ясность, чтобы он был понятен и сердцам других, в противном случае его суть навсегда останется уделом лишь того, кто его сотворил. Если же умышленно отбрасывать естественные законы метрической структуры, то читатель неизбежно будет обращать внимание не на душу стихотворения, а на его странную одежку, явно ему не подходящую. Чем ближе к совершенству метрический размер, тем меньше бросается в глаза само его присутствие; поэтому, если поэт стремится добиться в своем деле высшего признания, стихи ему следует сочинять так, чтобы ничто не мешало их пониманию.
Тлетворное влияние пренебрежения метрическим стихосложением на молодое поколение поэтов не поддается никакому измерению. Эти новоиспеченные служители муз, еще не набравшиеся достаточно опыта, чтобы отличать свою собственную безыскусную непродуманность от взлелеянной чудовищности просвещенного, но радикального стихотворца, начинают с недоверием относиться к традиционной критике и считать, что для их собственного развития не требуются навыки ни в грамматике, ни в риторике, ни в использовании метра. В итоге мы получаем результат, в данном случае единственный из всех возможных – плеяду противных, упрямых и крикливых сочинителей то ли прозы, то ли стихов, которые мечутся между двумя этими литературными жанрами, вбирая в себя пороки и того и другого и напрочь забывая о присущих каждому из них добродетелях.
С другой стороны, когда за идеальную естественность доведенного до совершенства метра кто-то удостаивается заслуженной награды, тотчас должна неизбежно следовать благотворная реакция, осуждающая царящий ныне хаос, чтобы немногочисленные оставшиеся еще поборники консерватизма и хорошего вкуса могли по праву сохранить в душе последнюю, неувядающую надежду разобрать в хоре современных лир величавую героику Поупа, величественный белый стих Томсона, лаконичный восьмисложный стих Свифта, звучные катрены Грея, равно как и убедительные анапесты Шеридана и Мура.

Условная рифма

Sed ubi plura nitent in carmine, non ego paucis Offendar maclis.
Гораций

Тенденции в поэзии нынешнего и минувшего веков разделились в прелюбопытной манере. Одна крикливая и в полный голос заявляющая о себе когорта стихотворцев, поддавшись порочному влиянию загнивающей общей культуры, в погоне за сенсацией в виде новизны, видимо, отказалась от любых правил и устоев не только просодии, но и разума; в то время как другая, принадлежащая к более умеренной школе и вставшая на путь более логичной эволюции от поэзии георгианского периода, требует неукоснительного соблюдения рифмы и метра, неизвестного даже самым изысканным мастерам эпохи Поупа.
В результате здравомыслящий современный последователь девяти муз, по праву оставляющий без внимания несуразные вопли радикалов, сталкивается с весьма суровым выбором техники написания. Как ему поступить: сохранить свободу несовершенства и «условные» рифмы, которыми услаждали слух его предшественники, или же взять на вооружение новые идеалы совершенства, возникшие в последние сто лет? В вопросе стихотворчества автор настоящей статьи откровенно придерживается старых позиций. Даже на заре своих усилий, впоследствии заслуживших публикации, он никогда не решался рифмовать toss’d  и coast, come  и Rome  или home  и gloom , тем самым заявляя о своей поддержке поэтов старой школы, служивших ему примером, однако здравая современная критика со стороны мистера Рейнхарта Клейнера и ряда других, в обязательном порядке требующая к себе уважения, сподвигла его для общего блага еще раз поднять этот вопрос, в первую очередь чтобы представить собственные аргументы и как-то оправдать свою приверженность стилю двухсотлетней давности.
Первые попытки применения в английской литературе рифм включали в себя использование слов, которые настолько плохо согласовывались друг с другом, что в действительности их скорее следовало бы назвать не столько рифмами, сколько созвучиями. Так в древней балладе «Чеви-Чейз» автор рифмует King  и within , в то время как в родственной ей «Битве при Оттерберне» мы наблюдаем, как long  рифмуется с down, ground  с Agurstonne , а name  с again . В балладе «Сэр Патрик Спенс» morn  рифмуется со storm , а deep  с feet . Но все эти погрешности явно были результатом не творческого небрежения, а лишь плебейского невежества, потому как в том, что старинные баллады представляли собой творение менестрелей из крестьянской среды, нет никаких сомнений. У Чосера, бывшего придворным поэтом, условная рифма обнаруживается лишь изредка, а это позволяет предположить, что изначальным идеалом английского стихотворчества был звук, зарифмованный до совершенства.
Условные рифмы использует Спенсер, предлагая в одном из характерных для него стансов три явственно отличимых друг от друга звука – Lord, ador’d  и word , – полагая, что они рифмуются; но поскольку о его произношении нам почти ничего не известно, мы можем по праву предположить, что для слуха его современников эти звуки не обладали такими уж заметными отличиями. Примерно так же, как Спенсер, несовершенные рифмы использовал и Бен Джонсон, умеренно и лишь изредка, что вполне можно отнести на счет хаоса в произношении. Лучшие поэты эпохи английской Реставрации тоже старались обходиться без условных рифм: Коули, Уоллер, Марвелл и многие другие в этом отношении всегда придерживались самых традиционных позиций. Так что, когда Сэмюэл Батлер внезапно заявил о себе бессмертным «Гудибрасом», комичная фамильярность дикции которого представляет собой не что иное, как гротеск, превосходимый разве что разумной разнузданностью его рифм, мир оказался к этому не готов. Всем известные двойные рифмы Батлера неизбежно носят вынужденный и приблизительный характер; что же касается его обычных, одиночных рифм, то и к ним он, похоже, питает ничуть не больше уважения. Vow’d  и would, talisman  и slain, restores  и devours  – вот несколько такого рода образчиков, выбранных наугад. Сразу за Батлером идет Джон Олдхэм, сатирик, своей мощью и блеском добившийся всеобщих похвал, небрежение которого в плане как рифмы, так и метра было совершенно забыто на фоне великолепия его острых нападок. Олдхэм практически не признавал требований слуха и пользовался такими варварскими рифмами, как heads  и besides, devise  и this, again  и sin, tool  и foul, end  и design’d , а также prays  и cause .
Славный Драйден, так много сделавший для очистки и облагораживания английского стиха, для рифм сделал гораздо меньше, чем для размера. Не достигнув ни в чем такого сумасбродства, как его друг Олдхэм, он все же своей огромной властью распространил официальное одобрение на рифмы, которые доктор Джонсон называет «открытыми для порицания». Вместе с тем стоит обратить внимание на одно огромное отличие Драйдена от его вольнодумных предшественников. Он настолько улучшил метрический ритм, что последние слоги в его героических строках выделялись какой-то особой возвышенностью, демонстративно подчеркивая любое подобие звуков, какое только возможно. Изначально придавая звукам некоторое подобие, потом он его усиливал, идеально располагая звуки в соответствующих строках, где каждый из них сверкал новыми гранями.
Останавливаться на наведении риторического лоска в век, наступивший сразу после Драйдена, нет никакой нужды. Что касается английской поэзии, то в ней миром стал Поуп, а Поуп – миром. Драйден основал новую поэтическую школу, но развитие его искусства и доведение его до высшей степени совершенства легло на плечи болезненного паренька, который, не достигнув даже двенадцатилетнего возраста, упросил взять его в кофейню Уилла, чтобы лично лицезреть этого человека, тогда уже пожилого, ставшего для него идолом и примером. Тонко настроившись на уловимую далеко не для всех гармонию стихотворчества, Александр Поуп вознес английскую просодию до самых вершин и до сих пор этими вершинами единолично властвует. Но этот человек, каким бы изысканным мастером стиха он ни был, не выказывал недовольства несовершенством рифм при условии соблюдения безупречного размера. Хотя большинство его условных рифм попросту представляют собой вариации, порождаемые широким диапазоном каждого гласного звука и самой его природы, в одном случае он достаточно далеко отходит от строгого совершенства, рифмуя слова vice  и destroys . Но разве за это на него обижаются? Неизменно стремительная смена утонченного метрического импульса скрывает и предает забвению все остальное.
Любой аргумент, выдвигаемый в защиту английского белого стиха или же испанской поэзии, базирующейся на ассонансе, можно еще в большей степени использовать в отношении условной рифмы. Метр представляет собой подлинную сущность поэтической техники, и когда два весьма похожих звука располагаются друг за другом, связанные определенными метрическими отношениями, обычное и не слишком придирчивое ухо, в некоторой степени пытаясь определить соответствующие доминантные гласные, не может уловить изъян. Использование рифмовки долгих гласных с краткими было общей чертой всех поэтов георгианской эпохи, но при надлежащем прочтении стихотворения это не обращало на себя особого внимания на фоне общего хода поэтического повествования. В качестве примера можно привести такие строки Поупа:

But thinks, admitted to that equal SKY,
His faithful dog shall bear him COMPANY.

Примерно тот же характер присущ и использованию в качестве рифм подлинно разных гласных, которые при воодушевленном прочтении решительно теряют свою несхожесть. За пределами стиха между такими словами, как join и line, очень мало общего, однако Поуп отлично рифмует их в следующих своих строках:

While expletives their feeble aid do JOIN,
And ten low words oft creep in one dull LINE.

При рифмовании всегда должен оставаться неизменным последний согласный звук. Именно он в первую очередь придает желанное сходство. Слоги, в которых согласие наблюдается только между гласными, но не между конечными согласными, не рифмуются вообще и представляют собой не более, чем созвучия. Однако в своем нерадении среднестатистический современный автор доходит до такой несуразности, что использует обычные ассонанты даже больше, чем его предшественники условные рифмы. Выполняя возложенные на него обязанности критика, автор не раз и не два был вынужден указывать на явно неудачный характер таких рифм, как fame – lane, task – glass  или feels – yields , и в свете подобных сочетаний, совершенно невозможных, ему вряд ли следует всерьез винить себя за приведенную в мартовском номере «Консерватора» рифму art – shot , потому как у этой пары слов по меньшей мере совпадают конечные согласные.
Мнение о том, что в условных рифмах есть подлинно положительные стороны, оспаривать очень и очень трудно. Монотонность длинной героической поэмы можно весьма мило скрасить разумным нарушением идеального чередования рифм, в точности как метр порой можно украсить, время от времени вплетая в него триплеты и александрийский стих. Другое их преимущество заключается в том, что они обеспечивают бо льшую свободу выражения мысли. Сколько же авторов зачастую вынуждены отказываться от отточенных эпиграмм и блестящих антитез, которые могли бы стать таковыми благодаря условной рифме, и заводят нудные разглагольствования, только чтобы воспользоваться той, которая им так нравится!
В то же время, если взглянуть на проблему с исторической перспективы, сразу становится ясна тенденция в изменении вкуса, поэтому причина, по которой мистер Клейнер настаивает на абсолютном совершенстве, представляет собой отнюдь не пустой звук. В Оливере Голдсмите мы видим автора, который, сохранив знакомую классическую манеру Поупа, продвинулся гораздо дальше к воображаемому идеалу, пытаясь доводить до совершенства свои творения за счет практически полного отказа от условных рифм. Двустишия «Путника» и «Покинутой деревни» сменяют друг друга с неизменной строгостью, и никто не станет отрицать наличие в них определенной учтивости, столь сладостной слуху критика. Чуть меньше точности вкладывает в свои простые рифмы Коупер, в то время как блистательный Эразм Дарвин уделяет тождеству звука гораздо больше внимания, чем стихотворцы королевы Анны. Почти в той же степени демонстрируют тенденции века выполненные Гиффордом переводы Ювенала и Персия, в то время как Кэмпбелл, Крабб, Вордсворт, Байрон, Китс и Томас Мур, все как один, воздерживаются от вольнодумства, которое так жаловали их предшественники. Отрицать важность столь масштабных перемен в технике совершенно бесполезно, потому как сам факт их существования уже свидетельствует о том, что они вполне естественны. Лучшие критики XIX–XX веков настаивают на идеальном рифмовании, и никому из тех, кто жаждет славы, не позволено использовать в качестве отправной точки какой-либо стандарт, получивший широкое распространение. По всей видимости, именно к этому сводится истинная цель английского и, вероятно, французского поэта – цель, от которой в прошлом веке мы несколько отклонились.
В то же время мы можем и должны делать исключения для тех немногих, кто каким-то образом впитал в себя атмосферу былых дней и стремится в душе к старинной, классической ритмике стиха. Да, их пристрастие к далеким от идеала рифмам действительно нельзя чрезмерно поощрять, дабы они не выходили за определенные рамки, но полностью сковывать их узами современных правил все же было бы варварством. Каждый отдельно взятый разум требует определенной свободы выражения, и если человек не может в достаточной мере выразить себя, не прибегая к стимулам, появившимся на свет благодаря энергичной манере двухсотлетней давности, то ему, разумеется, позволительно и дальше без лишних ограничений двигаться по пути избранных им приемов – с одной стороны, таких безобидных и избавленных от принципиальных ошибок, с другой – так одобряемых предшественниками, – применяя в своих поэтических творениях приглаженные и безобидные условные рифмы.

Предлагаемый нам писательский союз

Как уже не раз отмечалось, верха и низы общества связаны между собой неосязаемыми узами родства. Пока буржуазия самодовольно занимается своей банальной, уважаемой деятельностью, не имеющей ничего общего с искусством и преследующей единственно цель заработать как можно больше денег, творцы и аристократы объединяют усилия с пахарями и крестьянами, непроизвольно вливаясь в поток реакции на скучную монотонность материализма.
Такое родство никогда еще не приобретало столь явного выражения как сейчас, когда в определенных кругах профессиональных писателей ширится движение за то, чтобы объединиться в настоящий рабочий союз и, таким образом, примкнуть к этому бесподобному оплоту производственной независимости, хорошо известной и снискавшей себе повсеместную славу Американской федерации труда.
В том, что с точки зрения интеллектуальных потребностей род занятий среднестатистического современного писателя весьма схож с ремеслом занятого физическим трудом поденщика, «Консерватор» убедился уже давно. В плане техники и тот и другой в известной степени демонстрируют гру бую силу, представляющую собой разительный контраст с утонченностью более строгих времен, и при этом каждый, вероятно, преисполнен того духа просвещения и прогресса, который проявляет себя в разрушении. Нынешний автор губит английский язык, в то время как нынешний рабочий, так обожающий бастовать, губит личную и общественную собственность.
Ни один амбициозный писатель не может позволить себе презирать то удивительное могущество, которого можно добиться, влившись в ряды организованного труда. После того как наш любезный президент, мистер Уилсон, создал прецедент общегосударственной капитуляции, стоило лейбористам лишь погрозить своим мозолистым пальцем, у нас есть все основания полагать, что Писательское братство, будучи самым непостоянным и велеречивым из всех трудовых объединений, получит над всеми департаментами правительства безоговорочную власть по крайней мере до марта 1917 года. С этих неизмеримых высот наши профессиональные бумагомаратели получат возможность потрясать писчими перьями власти над головами членов покорного Конгресса и в полном соответствии с установленной законом процедурой добиваться любых мыслимых преимуществ для литературного братства, равно как и для своих не столь предприимчивых коллег – писателей, не вошедших в союз. Да, по своей эффективности забастовка писателей действительно может уступать забастовке железнодорожников, однако наш нынешний правитель-идеалист питает к красотам риторики столь теплое отношение, что ради изящной словесности сделает очень и очень многое.
Место литературных радикалов и «поэтов-имажинистов» в этой утопической схеме настаивает на самом серьезном рассмотрении. Поскольку профсоюзное движение требует наличия хотя бы элементарного ума в головах своих сторонников и больше относится к КВАЛИФИЦИРОВАННОМУ труду, все эти достойные возмутители спокойствия, которых пригрела под крылышком своей школы Эми Лоуэлл, по примеру Отелло тоже остаются не у дел. Но, чтобы устранить эту трудность, достаточно лишь на миг задуматься. В действительности здесь обнаруживается поистине идеальный материал для неуловимой и внушающей трепет промышленной Mano Nera, получившей известность под названием I.W.W. Подобная коалиция «верлибристов» с анархистами выгодна всем. Ведь если не считать нарушения закона и битья окон, ИРМ пребывает в состоянии неизбывной лени, а руководители объединения в общем случае то отправляются на забастовку, то выходят под залог из тюрьмы; ее новым рекрутам из числа имажинистов волей-неволей придется следовать общему примеру, учреждая в своей среде что-то вроде ответных «забастовок», тем самым избавляя слух публики и мусорные корзины редакторов от своих опусов, не вызывающих ничего, кроме раздражения.
Вполне возможно, что отдельно от Американской федерации труда и ИРМ будет создано Братство истинных литераторов. Некоторые члены этих ученых сообществ, включая подручных каменщика, равно как и инженеров кирки и лопаты, с трудом воспринимают наш язык в его современном написании и поэтому, вполне возможно, проявят нетерпимость к присутствию этих реформаторов, добавляя к другим их недостаткам еще и непостоянство.
Животрепещущий вопрос современной литературы, вне всяких сомнений, сводится к восьмичасовому рабочему дню для историков и введению минимальной заработной платы для сочинителей сонетов. Эти проблемы, как и бесчисленное количество других, разъедающих мозг творца, можно без труда решить, всего лишь объединившись. Разобраться, к примеру, как платить поэту, – по часам или же за каждую строку. Однако первый подход совершенно несправедливо ограничивает в правах таких трудяг, как Том Грей, которому понадобилось целых семь лет, чтобы написать состоящее всего из 128 строк стихотворение «Элегия на сельском кладбище», в то время как второй слишком пристрастен по отношению к таким прытким чернорабочим, как Сэм. Т. Коулридж и Боб Саути, которые, сев писать стихотворную драму «Падение Робеспьера» в семь часов вечера, закончили ее к полудню следующего дня. Кроме того, платить построчно будет несправедливо сочинителям александрийских стихов, таким как Майк Дрейтон, но зато окажет незаслуженное покровительство воспевателям тетраметра, таким как Сэм Батлер и Уолт Скотт; при этом еще и придется решать споры между сочинителями баллад, которые порой, ничуть не задумываясь, то распахивают строки своих виршей на четырнадцать слогов каждая, то удваивают их, разбивая длинные гептаметры на строки соответственно по шесть и восемь слогов каждая.
Любительскую журналистику с присущими ей свободными средствами выражения всякие Гомперсы и Джованнитти организованной литературы наверняка задушили бы как рассадник «заразы». Поскольку в профсоюзном движении господствует мнение о том, что никто не имеет права на труд без поддержки в виде того или иного объединения и, как следствие, производственного шантажа с его стороны, нетрудно прийти к выводу, что литературный унионизм запретит любые выражения мыслей всем, кто в них не состоит, и что при необходимости, в случаях упрямства автора, прибегнет к насилию со стороны своих участников. Какую форму это насилие примет – забросает камнями или же прибегнет к сатире, – пока еще не ясно.
У этого случая есть один весьма непростой аспект, который воплощают собой классические авторы. Эти писатели, жившие еще до зари Нового Рабства, неминуемо остаются за рамками любых объединений, поэтому человека, читающего их труды, современным Рыцарям Бойкого Пера по идее надо бы бойкотировать или же включать в «черный список». Здесь было бы небезынтересно определить, как именно можно учинить такой бойкот, хотя никакой необходимости в этом, пожалуй, даже не возникнет, потому как очень немногие наши современники прикасались к литературной классике и уж тем более внимательно ее читали.
Заглядывая вперед, в полном соответствии с традициями хороших радикалов знающий человек может мельком углядеть век, в котором целые пласты искусства – литература, живопись, скульптура, архитектура и музыка – будут строиться на строгой профсоюзной основе. В действительности современные гунны уже результативно доказывают свою приверженность прогрессу, разрушая средневековую религиозную архитектуру в Бельгии и на севере Франции – прекрасную, но далекую от всяких объединений и союзов. «Долой соборы, товарищ фон Тейфель, – орет Билл Гогенцоллерн, глава берлинской профсоюзной организации мясников № 1914, – ведь объединения трудящихся не пометили их своим ярлыком!»
Что касается профсоюзного движения в писательской среде в целом, «Консерватор» не отважится высказать свое мнение. И ограничится лишь словами о том, что ему как минимум было бы интересно наблюдать за новым витком безумия в среде, потенциал слабоумия которой, как ему казалось раньше, уже давно исчерпан.

Эпидемия верлибра

Пугающее преобладание в современной периодической печати «поэзии», лишенной формы, остроумия и художественной красоты, породило в среде истинных друзей стиха немалую тревогу и внушило опасения, что это аонийское искусство определенно вошло в фазу упадка. Вместе с тем «Консерватор» полагает, что ситуация несколько сложнее и в основном не такая опасная, как может оказаться при поверхностном рассмотрении. В этом отношении следует не забывать, что, хотя человеческое воображение и манера выражения действительно связаны родством, между радикализмом мысли и идеалов, с одной стороны, и банальным радикализмом формы – с другой, существует огромная разница; и хотя в массе своей самые прославленные образчики белого стиха представляют собой полный хаос в плане как смысла, так и структуры, бо́льшая часть стихотворений, заслуживших признания со стороны уважаемых журналов, представляются декадентскими только с точки зрения техники. Теперь у поэтического братства есть новая игрушка, и каждый просто обязан хоть часок с ней поиграть; вместе с тем лучшая часть поэтического сословия от природы наделена чересчур хорошим вкусом и здравым умом, чтобы забредать слишком далеко за устоявшиеся рамки. Скоро дойдет до того, что настоящие стихи поэт будет сочинять по прихоти случая, помимо своей воли, не в состоянии низвергнуть естественные законы ритма в поэтическом выражении. Даже сейчас в произведениях этих стихотворцев в изобилии встречается влияние нормального ритма и рационального размера. Миссис Реншоу, наша коллега на ниве любительской журналистики и в высшей степени замечательная поэтесса, несмотря на все ее радикальные теории, не так давно сочинила произведение, внешне похожее на верлибр, но в действительности представляющее собой ямбический стих с вариациями длины строфы. В итоге прирожденная поэтесса непреднамеренно победила в себе теоретика-радикала! Получается, что мы без всякого риска можем вполне положиться на время, благодаря которому заблудшие овцы из числа одаренных экспериментаторов рано или поздно возвратятся в овчарню.
Вторую школу свободных поэтов, поражающую своей эксцентричностью, представляет Эми Лоу элл в ее худшей ипостаси; она являет собой полчище истеричных, придурковатых краснобаев, основополагающий принцип которых сводится к записи сиюминутных настроений и психопатических феноменов с использованием бесформенных и бессмысленных фраз, которые вертятся у них на языке – либо на кончике пера – в минуты приступов то ли вдохновения, то ли эпилепсии. Эти жалкие создания, естественно, подразделяются на различные категории и школы, каждая из которых проповедует определенный «художественный» принцип, по аналогии с поэтической мыслью базирующийся на других эстетических основаниях, таких как форма, звук, движение или цвет, однако по сути своей они весьма сходны в фундаментальном отсутствии чувства пропорции и меры. Их напрочь губит полное отрицание интеллектуальной составляющей (коей никто из них в сколь-нибудь заметной мере не обладает). Каждый изображает на бумаге звуки либо их символы, проносящиеся у него в голове, ничуть не заботясь о том, чтобы его могли понять другие, и даже не имея малейшего понятия о том, как этого добиться. Тип впечатлений, которые они испытывают и записывают, можно назвать анормальным, передать их человеку с нормальной психикой попросту нельзя, тем более что в их опусах напрочь отсутствует не только подлинное искусство, но даже намек на какой-либо творческий порыв. Этими радикалами движут процессы не столько поэтические, сколько психические и эмоциональные. Их ни в коей мере нельзя назвать поэтами, а труды каждого из них, совершенно чуждые стихотворчеству, нельзя цитировать даже в качестве примера поэтического упадка. Речь здесь скорее идет об упадке интеллектуальном и эстетическом, лишь одним из проявлений которого выступает верлибр. Именно этот упадок производит на свет «футуристическую» музыку, равно как и «кубистскую» живопись и скульптуру. При желании продемонстрировать различия между двумя совершенно не похожими друг на друга стихотворениями, нарушающими законы метрики – одним действительно поэтичным, а другим явно ненормальным, – читатель может сравнить «Невыразимую печаль» Ричарда Олдингтона («Поэтическое обозрение», август 1916 г.) и приведенный ниже образчик нравоучительной чуши, сочиненный одним из так называемых спектристов. Хотя автор не имеет ни малейшего представления о юморе, «Консерватор» обнаружил его труд в одной из эксцентричных колонок очередного нью-йоркского «колумниста», где он, по причине своей полной смехотворности и абсурдности, так и просился, чтобы его процитировали. Несмотря на его безыскусную манеру выражать свои мысли, мистера Олдингтона можно по праву назвать поэтом подлинной глубины чувств; впрочем, пусть читатель судит сам, не прибегая к помощи критиков или комментаторов, для чего ему достаточно лишь прочесть приведенные ниже строки:

Ее душа была вся в веснушках,
совсем как почтенная лысина
страдающего желтухой банкира-жида,
и черты лица ее ясного
морщились так, будто
кожа на теле белесой змеи;
она думала, что похожа на Мону Лизу,
но думать порой вообще глупо.

Замечу, что не менее глупо воспринимать хронически свободных «поэтов» в качестве серьезных светил нынешнего литературного небосклона!

Презренная пастораль

Среди множества весьма непростых тенденций, наблюдаемых ныне в поэзии – или же в той сфере деятельности человеческого разума, которая в наш век таковой считается, – можно назвать решительное, но при этом совершенно несправедливое пренебрежение старой доброй пасторалью, которую обессмертили в своих трудах Вергилий и Феокрит, а потом, уже в нашей собственной литературе, вернул к жизни Спенсер.
Причем это неодобрительное отношение не ограничивается лишь строго деревенской идиллией, классические элементы которой так хорошо описал мистер Поуп, облекши их в многочисленные примеры. Каждый раз, когда стихотворец украшает свою песнь такими приятными в своей невинности поэтическими образами либо заимствует их тихую, сладостную атмосферу, каждый недалекий критик из числа писак впоследствии клеймит его, как безответственного педанта и допотопное ископаемое.
В своих смелых попытках всерьез показать внутреннюю механику человеческого разума и эмоций, придавая ей сиюминутную видимость правдоподобия, современные поэты гнушаются незамысловатыми описаниями идеальной красоты и непосредственным представлением притягательных образов, когда те единственно служат цели привести в восторг воображение. Подобные темы кажутся им искусственными, банальными и никоим образом не заслуживающими искусства, замысел которого, в их представлении, сводится к анализу и воспроизводству Природы во всех ее состояниях и аспектах.
Но, придерживаясь таких верований, сочинитель неизбежно полагает, что наши современники ошибаются в оценке истинной компетенции и функций поэзии. И ведь не какой-то там чопорный сторонник классицизма, а Эдгар Аллан По, чрезвычайно далекий от всяких шаблонов, категорично осуждал меланхолию метафизиков и утверждал, что первейшая цель поэзии – «не истина, но наслаждение» и «неопределенное наслаждение вместо наслаждения определенного». В другом своем эссе мистер По определял поэзию как «ритмичное сотворение красоты», намекая на то, что к скучным либо уродливым аспектам жизни она практически не проявляет интереса. Фундаментальную правоту выводов этого американского менестреля и критика прекрасно доказывает сравнительный анализ стихотворений, переживших века, и тех, что вполне заслуженно были преданы забвению. Английская пастораль, базирующаяся на лучших примерах античности, описывает обворожительные сцены поистине идиллической простоты, которые своей внутренней красотой не только возносят до самых высот воображение, но и призывают просвещенные умы воскресить в памяти лучшие воспоминания о классике Греции и Рима. И хотя сочетание деревенских исканий с приглаженными чувствами и дикцией представляется явно искусственным, общей красоты это отнюдь не портит, как никоим образом не умаляют милый характер всей картины слишком условные имена, фразы и образы. Для непредубежденного ума магия такого рода стиха неотразима и может породить в воображении самую безмятежную и живительную в своей восхитительности вереницу образов, больше чем любое другое сочинение, выступающее больше с позиций реализма. Безупречная фантазия всегда творит идеальные картины, отражением которых, законным и продиктованным художественными требованиями, является пастораль.
Может статься, интеллектуальный переворот, вызванный нынешним конфликтом, вообще приведет к тому, что вкусы изменятся и станут проще, повлияв на восприятие подлинной ценности незапятнанной воображаемой красоты в мире, где так много горя и страданий, благодаря чему презираемая ныне пастораль вновь займет достойное ее место.

Римская литература

Главную тему наших исследований, цель всей нашей мысли, точку, в которой сходятся все пути, а потом берут новое начало, нам предстоит отыскать в Риме с его неизменным могуществом.
Фримен

Из всех поистине беспристрастных специалистов по человечеству лишь очень немногие откажутся считать его величайшей институцией могущественную и прочную цивилизацию, изначально зародившуюся на берегах Тибра, а впоследствии распространившуюся по всему известному нам миру и выступившую в роли нашего собственного прямого предка. Если Греции мы обязаны существованием всей современной мысли, то Рим следует благодарить за то, что эта мысль смогла выжить и в конечном итоге стала нашим достоянием, ведь именно благодаря величию Вечного города, сведшего всю Западную Европу до статуса одной-единственной провинции, стало возможно широкое и повсеместное распространение позаимствованной у Греции высокой культуры, что, в свою очередь, заложило основу для европейского Просвещения. И по сей день останки Римского мира демонстрируют превосходство над теми странами, на которые никогда не распространялось влияние этой империи-матери; а когда мы созерцаем варварские законы и идеалы германцев, чуждых бесценному наследию римского правосудия, человечности и философии, это превосходство буквально бросается в глаза. С учетом этого изучение римской литературы отнюдь не нуждается в защитниках для того, чтобы его рекомендовать. Она представляется нашей по своему интеллектуальному происхождению, это мостик в античный мир, ведущий к греческим сокровищницам искусства и мысли, которые являются первоисточником существующей ныне культуры. Рассматривая Рим и историю его искусства, мы прекрасно осознаем свой субъективный к ним подход, совершенно невозможный в случае с Грецией или любым другим древним народом. Если эллины, с их странным преклонением перед красотой и подпорченными нравственными идеалами, вызывают у нас восхищение и жалость, как блистательные, но бесконечно далекие от нас призраки, то римляне, гораздо в большей степени обладающие практичностью, древней добродетелью, равно как и любовью к закону и порядку, воспринимаются как наши непосредственные предки. Читая о бесстрашии и завоеваниях этой могущественной расы, пользовавшейся тем же алфавитом, что и мы, произносившей и писавшей очень многие слова лишь чуточку иначе, нежели произносим и пишем мы, а также учредившей практически все формы закона, руководящего ныне нашим обществом, проявив при этом подлинно божественное созидательное могущество, мы испытываем гордость за самих себя. Если в представлении греков искусство и литература были неразрывно связаны с повседневной жизнью и мыслью, то для римлян, как и для нас, они представляли собой отдельное явление многогранной цивилизации. Это обстоятельство явно свидетельствует о некоторой неполноценности римской культуры по сравнению с греческой, но тогда эта неполноценность присуща и нашей собственной культуре, связанной с ней узами родства.
К несчастью, народа, положившего начало славным достижениям Римской цивилизации, ныне больше нет. После длившихся столетиями опустошительных войн и массового наплыва в Италию чужаков, по окончании эпохи Первой империи подлинных латинян осталось совсем немного. Изначально римляне представляли собой сплав тесно связанных между собой долихоцефальных средиземноморских племен, состоявших не в самом дальнем родстве с греками, плюс некоторое количество этрусков неопределенной принадлежности. Для этнологов эта последняя группа всегда оставалась загадкой, хотя на сегодняшний день ведущие специалисты в данной области относят их к брахицефалическому альпийскому типу. По всей видимости, этот загадочный народ стоял у истоков многих римских традиций и обычаев мысли. Тот факт, что классическая римская литература не имеет практически ничего общего с грубыми опусами первых латинян, за исключением разве что сатиры, выглядит очень странно, особенно если учесть, что свою форму и предмет она позаимствовала у греков на сравнительно позднем этапе политической истории Рима. Никто не станет отрицать, что это заимствование в значительной степени способствовало латинскому культурному прогрессу; но тот факт, что литература, перенявшая все черты греческой, оказала пагубное влияние на издревле присущую этому народу строгость, внедрив широкие греческие понятия, способствующие нравственному и материальному упадку, тоже не вызывает сомнений. Хотя ей, по правде говоря, оказывалось мощное противодействие, и могучий римский дух почти ежеминутно благородно сиял, просвечивая через афинские одежки, придавая литературе самобытный национальный оттенок и демонстрируя специфические свойства итальянского ума. В целом это римская жизнь формировала литературу; вовсе не литература формировала жизнь.
Самые первые упражнения латинян в словесности, если не считать пары сохранившихся фрагментов, до потомков не дошли, хотя ряд их качеств нам все же известны. По большей части они представляли собой баллады, грубо сложенные странноватым «сатурническим» метром, позаимствованном у этрусков; зародыши религиозных песнопений и заупокойных месс; солянку из комических стихов, из которых впоследствии сформировалась сатира; аляповатые «похабные» диалоги и пьесы-фарсы, живописно разыгрываемые на сцене крестьянами. Все они, вне всяких сомнений, отражали простую, счастливую и добродетельную, хотя и суровую жизнь племени оседлых земледельцев, которому судьба предназначила впоследствии завоевать весь мир. В 364 году до Рождества Христова эти солянки, также известные как «сатуры», стали ставить на римской сцене, причем слова сопровождались пантомимой и танцами в исполнении этрусков, не говоривших на латыни. Еще одной ранней формой драматического искусства стали так называемые ателланы, позаимствованные у соседних осканцев, отличавшиеся незамысловатым сюжетом и типовыми персонажами. Поскольку эти ранние литературные попытки воплощали в себе элементы осканов, этрусков и латинян, их можно с полным основанием назвать римскими, потому как римлянин и сам был плодом такого вот смешения. В латинскую реку притоками вливалась вся Италия, но ни один диалект, отличный от римского, никогда на возвысился до исключительного звания подлинной литературы. Никакие параллели с эолийским, ионическим и дорическим этапами греческой литературы здесь не прослеживаются.
Классическая латинская литература зародилась в тот самый момент, когда Рим наладил свободное общение с Грецией, что стало возможным после покорения эллинистических колоний на юге Италии. Когда в 272 году до Рождества Христова под натиском римлян пал Тарент, в Рим в качестве пленника и раба прибыл молодой человек по имени Андроник. Его хозяин Марк Ливий Салинатор быстро распознал в нем гения и вскоре даровал ему свободу, вопреки традициям дав собственное имя Ливия, благодаря чему вольноотпущенник впоследствии получил известность как Ливий Андроник. Основав собственную школу, в качестве первого шага на литературном поприще он перевел на латынь сатурническим стихом «Одиссею», дабы ею могли пользоваться его ученики. За этим подвигом последовал перевод некой греческой драмы, сыгранной на сцене в 240 году до Рождества Христова и ставшей первым подлинно классическим произведением, представленным римской публике. Ливий Андроник добился весьма значительных успехов, написал множество собственных пьес, лично принимая участие в их постановке, пробовал себя в лирической и религиозной поэзии. Его труды, дошедшие до нас в виде всего 41 строки, Цицерон объявил почти ничего не значащими, хотя они заслуживают неизменного уважения как отправная точка великой литературы.
Андроник стал первым из большой плеяды драматургов, добившихся расцвета в III–II веках до Рождества Христова. В 233 году до Рождества Христова произвел на свет свою первую пьесу урожденный итальянец Гней Невий. Свои сюжеты, как трагедии, так и комедии, он заимствовал у греков, но при этом писал старинным сатурническим стихом, сокрушаясь по поводу существовавших в тот период эллинистических тенденций. Помимо прочего, его перу принадлежит и первый латинский эпос – сочиненная тем же сатурническим стихом поэма о Первой Пунической войне, в свое время высоко ценимая Цицероном, однако сегодня, к сожалению, утерянная. Из-за сатирических комедий его сначала посадили в тюрьму, а потом отправили в ссылку, где он и умер, хотя впоследствии этого стихотворца провозгласили «последним подлинно римским менестрелем».
В 239 году до Рождества Христова в греческо-осканской семье родился Квинт Энний, друг Катона Старшего, написавший целый ряд трагедий и комедий, не говоря уже об эпических поэмах, которые, собственно, и принесли ему известность. Из этого эпоса, основанного на легендах Древнего Рима, до нас дошли лишь 600 строк, которые в то же время дожили до средневекового периода в качестве гениального шедевра. Энний первым заменил старый сатурнический стих классическим греческим дактилическим гекзаметром – размером, который тут же превратился в стандартный героический метр латинской литературы. Современному читателю этот размер лучше всего проиллюстрировать на примере поэмы Лонгфелло «Эванджелина», которым она написана. Классический метр основывался на количестве слогов, но никак не на чередовании их ударности, никаких рифм в стихотворениях не было.
Если Невий следовал Аристофану, сочиняя такие же греческие комедии, высмеивавшие отдельных персонажей, то Тит Мавций Плавт (254-184 гг. до н. э.), прослывший ведущим комедийным поэтом своего времени, взял на вооружение новую комедию Менандра, больше направленную на общественные устои и черты, типичные для всего человечества. Его главного последователя Публия Теренция Афра, более известного как просто Теренций, Цезарь как-то назвал «Менандром лишь наполовину» из-за слишком вольных заимствований у этого прославленного грека. По рождению Теренций был ливийцем. Приехав в Рим рабом, он впоследствии получил вольную от своего великодушного хозяина, помимо прочего давшего ему хорошее образование, и в возрасте всего двадцати одного года уже написал свою первую пьесу. Его комедии характеризуются большой деликатностью и остроумием; в одной из них содержится то самое прославленное изречение, начинающееся словами Homo sum, которое с таким энтузиазмом восприняла публика. В целом после Теренция для раннего драматического периода наступил закат. Он ознаменовал собой первый расцвет литературы, приобрести зрелость которому предстояло уже в других формах.
Хотя латинский стих по-прежнему очень зависел от греческих моделей, в прозе римляне демонстрировали больше оригинальности, и первым признанным прозаиком стал не кто иной, как Марк Порций Катон Старший (234–149 гг. до н. э.), люто ненавидевший все греческое, который готовил речи, писал об истории, земледелии, равно как и на другие темы. Он отличался ясным, хотя и далеко не идеальным стилем, и остается лишь сожалеть, что до нас не дошел его исторический труд «Начала». К числу других прозаиков, каждый из которых был также известен своим ораторским искусством, в период от Катона до эпохи литературного совершенства можно отнести Лелия, Сципиона, братьев Гракхов, Антония, Красса и прославленного Квинта Гортензия, одного из первых оппонентов Цицерона.
Сатира, сей чисто итальянский продукт, впервые обрела независимую форму у Гая Луцилия (180–103 гг. до н. э.), хотя прославленная римская тяга к подобной форме выражения мысли и раньше находила выход в сатирических пассажах литературных сочинений других жанров. На свете, пожалуй, не найдется более грозного оружия бичевания порока и глупости, чем это могущественное литературное воплощение иронии и остроумия, и ни один другой автор, вполне естественно, не владел этим оружием столь же благородно, как Луцилий. Его эпоха характеризовалась значительным упадком, обусловленным греческим влиянием, и продемонстрированное им стремление поддержать хиреющую Добродетель снискало ему огромное уважение со стороны современников и потомков. Ему многим обязаны Гораций, Персий и Ювенал, и нам с грустью приходится констатировать, что все его творческое наследие, за исключением всего нескольких фрагментов, навсегда утрачено для мира. Луцилий, которого порой называют «отцом сатиры», входил в сословие всадников и бок о бок со Сципионом сражался в Нуманции.
С приходом века Марка Туллия Цицерона (106-43 гг. до н. э.), который можно по праву назвать золотым, в римской литературе начинается период величайшего совершенства. Представлять самого Цицерона, пожалуй, нет никакой нужды – благодаря блестящему таланту он стал синонимом высот аттической элегантности в остроумии, искусстве анализа и прозе. Входя по рождению в сословие всадников, он получил заботливое воспитание, а карьеру начал в возрасте двадцати пяти лет. Его речи против Луция Сергия Катилины, на тот момент консула, поставили крест на одном из самых подлых заговоров за всю историю человечества, благодаря чему он заслужил звание отца отечества. Много времени у него отнимала философия, и такие восхитительные его трактаты как «О дружбе» и «О старости» будут читать, пока на земле существует дружба, пока в мире стареет человек. Уже на закате жизни Цицерон, выступая против узурпации власти Марком Антонием, сотворил шедевр ораторского искусства, получивший название «Филиппики», взяв за основу сходные речи грека Демосфена, изобличавшие Филиппа Македонского. Его убийство, совершенное по приказу мстительного Антония, когда во время Второго триумвирата он впал в опалу, стало прямым результатом этих «Филиппик». Современника Цицерона Марка Теренция Варрона величали «самым просвещенным из римлян», хотя он и не отличался особым изяществом стиля. Из всего его литературного наследия, охватывавшего самые разнообразные темы, сохранился только один посвященный земледелию трактат.
В данном обзоре нам следует уделить хотя бы толику внимания Гаю Юлию Цезарю – по всей вероятности, величайшему человеку, когда-либо рождавшемуся на земном шаре. Его «Записки о Галль ской войне» и «Записки о гражданской войне» можно по праву отнести к примерам безупречной и понятной прозы, не сомневаясь, что точно такими же достоинствами обладали и другие труды, масштабные, но на данный момент утраченные. На сегодняшний день выдержки из «Записок о Галльской войне» Цезаря представляют особый интерес в плане упоминаемых в них сражениях с германцами, этими извечными врагами цивилизации. Какими же знакомыми выглядят слова из Шестой книги, описывающие германские представления о чести: «Latrocinia, nullam habent infamiam quae extra fi nes cujusque civitatis fi unt, atque ea juventutis exercendae ac desidiae minuendae causa fi eri praedicant!»
Гай Саллюстий Крисп (86–34 гг. до н. э.), больше известный как Саллюстий, прославился своими повествованиями о Югуртинской войне и заговоре Катилины, написанными в стиле греческого историка Фукидида, так любившего вкладывать в уста своим персонажам долгие речи. Его проза просто восхитительна, а труды широко изучаются в школах.
Обратившись к поэтам, жившим в тот же период, мы неизменно столкнемся с одним из величайших мыслителей всех времен и народов. Лукреций (98–55 гг. до н. э.) написал трактат De Rerum Natura  («О природе вещей»), поучительную поэму объемом около 7500 строк, в которой пространно излагается эпикурейская философия и, что самое главное, предпринимается попытка объяснить космогонию окружающего нас мира и его феноменов. В большинстве своем его выводы прекрасно согласуются с самой передовой современной научной мыслью, хотя некоторые из них своими корнями восходят еще к Демокриту. Как поэтическое творение, трактат De Rerum Natura  не вызывает ничего, кроме восхищения. Лукреций пытался примирить человека с существующим в природе порядком, соединяя воедино рациональное наслаждение и философские размышления.
В один период с Лукрецием жил и Гай Валерий Катулл (84–54 гг. до н. э.) – прославленный поэт-лирик, воспевавший любовь, которого можно по праву назвать римским первопроходцем лирической поэзии. Избрав в качестве греческих образцов для подражания Сафо и Каллимаха из Кирены, он в присущей им манере сочинил немало стихотворений, самое известное из которых адресовано некоей Лесбии, предположительно сестре Публия Клодия, заслужившего самую дурную репутацию. Его перу также принадлежит в высшей степени роковая поэма «Атис».
Следующему поколению авторов выпало жить во времена, получившие название эпохи Августа, когда Октавиан, став императором, поощрял словесность, возвысив ее до неведомого доселе уровня, причем не только лично, но и через своего знаменитого министра Гая Цильния Мецената (73–8 гг. до н. э.). Литературу этого периода обессмертили своим гением Вергилий, Гораций и Овидий, а само имя Августа стало повсеместным синонимом элегантности и учтивости. К примеру, если говорить о нашей собственной истории, то эпохой Августа нередко называют период правления королевы Анны, когда до самых вершин вознеслись блестящие поэты и муд рецы. Меценат, чье имя впоследствии стало воплощать в себе идеал щедрейшего покровительства литературы, тоже был ученым мужем и поэтом, как и сам Август. Но и того и другого без остатка затмили гении-титаны, которых они вокруг себя собрали.
Крупнейший среди поэтов эпохи Августа – Публий Вергилий Марон (70–19 гг. до н. э.), больше известный как Вергилий; его, вероятно, можно назвать величайшим поэтом в истории – разумеется, после Гомера. Этого стихотворца, родившегося в почтенной семье в крохотной, затерянной в Андах деревушке неподалеку от Мантуи, нередко ласково называют «мантуанским пастухом». Получив в Кремоне и Риме образование, в возрасте 22 лет он приступил к сочинению сборника пасторальных стихотворений под названием «Буколики», выбрав в качестве примера для подражания тексты грека Феокрита, в манере которого и написан сей литературный труд, самый ранний из дошедших до нас. Когда окрестные земли раздали солдатам, воевавшим против Брута, Вергилий лишился своего крестьянского подворья, однако щедрый император Август ему все возместил, что дало поэту повод воспевать его в своих дальнейших эклогах. По предложению его друга и покровителя Мецената позже Вергилий оттачивал свою музу, сочиняя посвященную земледелию поэму «Георгики», основанную на принципах звука и отличающуюся очень утонченной в своей законченности поэтикой. Однако венцом его творения стала «Энеида», потрясающий эпос из двенадцати книг, прославляющий народ Рима и род Цезаря, прослеживая его происхождение до самого Энея, мифического участника Троянской войны, оставшегося в живых после завоевания города и, в соответствии с легендой, основавшего Италию. В основном «Энеида» написана по образу и подобию произведений Гомера, хотя Вергилий также позаимствовал лучшие достижения своих римских предшественников. Приведенная в этой эпической поэме история слишком известна, чтобы ее здесь описывать. С точки зрения современного автора, во всей поэзии нет ничего столь волнительного и впечатляющего, как рассказ Вергилия о пророчестве отца Энея, Анхиса, повествующего о грядущей славе Рима и заканчивающемгося памятными строками, что вполне применимы ныне и к нашей собственной англосаксонской нации, наследующей у римлян:

Римлянин! Ты научись народами править державно –
В этом искусство твое! – налагать условия мира,
Милость покорным являть и смирять войною надменных!

Из всех классиков самым современным по духу – по сути, настолько современным, что чуть ли не каждый нынешний стихотворец время от времени если не переводит его мудрые строки, то пытается их имитировать, – является поэт-лирик и сатирик Квинт Гораций Флакк (65–8 гг. до н. э.), которого обычно называют просто Горацием. Он хоть и родился сыном раба из Венозы, но при этом воспользовался всеми преимуществами полученного прекрасного образования и никогда не стенал по поводу своего низкого происхождения. После непродолжительного и позорного пребывания в рядах войска Брута, приведшего к конфискации всего его имущества, Гораций поселился в Риме и стал вести жизнь никому не известного писца, пока на великолепие его поэзии не обратил внимание Вергилий, в 39 г. до н. э. представивший его Меценату и Августу. После этого он вошел в ближайший придворный литературный круг.
В виде подарка от Мецената он получил имение в Сабине, где проводил много времени, обессмертив его в своих стихах. В ипостаси поэта Гораций всегда субъективен и автобиографичен. Он пользовался различными метрами, прибегал то к дактилическому гекзаметру, то к лирическим формам Сафо и Алкея. Его творческое наследие включает в себя: сатиру, неизменно умеренную и терпимую, будто написанную самым обычным человеком, страдающим от той же глупости, которую сам и высмеивает; эподы, то есть сатирические стихи, направленные против конкретных людей; оды, больше всего остального вознесшие его на вершину славы. Эти оды отличаются несравненным литературным мастерством и настолько живо отражают мелкие, обыденные, основополагающие черты человеческой натуры, что им, пользуясь непревзойденной популярностью, удалось дожить до наших дней и с лихвой оправдать вполне простительное бахвальство автора, утверждавшего:

Я знак бессмертия себе воздвигнул
Превыше пирамид и крепче меди…

Порой Гораций отказывается от обыденности, но в целом его все же следует считать утонченным и милым менестрелем, повествующим в своих стихах о самом обычном человеке. Он близко дружил с Вергилием, хотя никогда не отличался блистательной добродетелью и безупречной моральной чистотой, столь характерными для великого автора «Энеиды».
Последним поэтом эпохи Августа, по крайней мере из троицы, в которую кроме него вошли Вергилий и Гораций, является Публий Овидий Назон (43 г. до н. э. – 17 г. н. э.), которого в основном называют просто Овидием. Родившись в Сульмоне в роду, издавна принадлежавшем к сословию всадников, он довольно рано уехал в Рим изучать право, но уже очень скоро заявил о себе его величайший поэтический талант, после чего отец разрешил ему поехать за границу – в путешествие и учиться. По возвращении Овидий встал на поэтический путь, сочинив трагедию под названием «Медея», ныне утерянную. Одновременно с этим он написал «Аморес», то есть «Песни о любви», – сборник стихов, чрезвычайно низкий нравственный уровень которых обратил на себя внимание и принес автору дурную славу даже во времена, когда добродетель в Риме опустилась гораздо ниже издревле существовавшего уровня. Следующий его труд, получивший название «Героиды», оказался гораздо качественнее. После этого Овидий написал Ars Amatoria , то есть «Науку любить», которая, вместе с ее продолжением Remedia Amoris  («Лекарство от любви») ознаменовала серьезную деградацию его поэтического вкуса. Кроме того, впоследствии император воспользовался ею в качестве предлога, чтобы в 8 г. н. э. отправить стихотворца на берега Черного моря, в уединенную фракийскую деревушку Томи в устье Дуная, в пожизненное изгнание, причины которого до сих пор никто не может объяснить. Но перед тем как отправиться в эту ссылку, тот сочинил свои знаменитые «Метаморфозы» – сборник красивых мифов, повествующих о волшебных превращениях, в том числе созвездия Лебедя в одноименную птицу. Изгнание помешало ему закончить поэму «Фасты», представляющую собой описание небесных явлений и римских праздников, в которой также упоминаются положенные в их основу легенды. В ссылке Овидий написал Tristia , то есть «Скорбные песни», и несколько менее значимых произведений, в том числе и элегию в честь Августа, отражающую благоприобретенный им язык варваров, среди которых ему теперь пришлось жить. По сравнению с более ранними мастерами эпохи Августа труды Овидия помечены печатью упадка, но читать его всегда забавно и легко. Его «Метаморфозы» обладают всей приятной пикантностью и простотой сказок, что совершенно не мешает им всецело соответствовать строгим требованиям классического стиха.
Единственным великим прозаиком эпохи Августа был историк Тит Ливий (59 г. до н. э. – 17 г. н. э.), обычно называемый просто Ливием, который родился в Падуе в старинной патрицианской семье. Отправившись в 31 г. до н. э. в Рим, вскоре он, как ученый муж, снискал себе такую славу, что какой-то испанец, если верить легенде, проделал неблизкий путь из самого Кадиса только для того, чтобы лично его увидеть. Трудом всей жизни Ливия стала обширная история Рима со времен легендарного основания города до дней жизни автора, получившая название «Анналы», над которой он работал сорок лет. Она состоит из 142 книг, публиковали ее частями так, чтобы каждый том покрывал десять лет истории. Смерть не дала ему довести дело до конца и написать о самой эпохе Августа. До нас дошли только 35 книг, что в исторической перспективе не вызывает ничего, кроме невыразимой горечи и сожаления. Стиль Ливия в высшей степени элегантен, хотя как историк он слишком полагается на легенды и непроверенные источники, что ему очень мешает. Повествование у него льется с живостью и легкостью художественного вымысла, поэтому читать его весьма и весьма приятно.
После золотого века, продлившегося до времен правления династии Антонинов, наступил так называемый серебряный век латинской литературы, когда, несмотря на общий упадок и искусственность стиля, творили несколько самых гениальных сочинителей. В период правления Тиберия можно отметить летописцев Веллея Патеркула и Валерия Максима, сочинителя от медицины Авла Корнелия Цельса, равно как и баснописца Федра, вольноотпущенника из Фракии, подражавшего своему более прославленному предшественнику Эзопу.
К серебряному веку римской литературы относят и двух выдающихся эпических поэтов – Лукана (39–65 гг.) и Стация (61–96 гг.). Лукан, испанец по рождению, был племянником знаменитого философа Сенеки. Воспитывался в Риме и одно время близко дружил с императором Нероном. А потом впал в немилость, и император приговорил его к смерти, приказав совершить самоубийство. Славу ему принесла поэма «Фарсалия», повествующая о гражданской войне между Цезарем и Помпеем. Труд написан витиеватым, а по мнению ряда критиков, даже напыщенным стилем, хотя были времена, когда его сравнивали даже с «Энеидой». Что касается Стация, то он родился в Неаполе, а его отцом был прославленный ученый муж, всю свою жизнь посвятивший грамматике. Свой шедевр «Фиваида», основанный на греческом мифе «Семеро против Фив», он сочинял двенадцать лет. Современные критики ставят Стация выше Лукана, а его «Фиваиду» считают величайшей эпической поэмой, написанной по завершении эпохи Августа.
После смерти Овидия, как поэт первым добился признания Авл Персий Флакк (34–62 гг.). Он родился в Вольтерре в роду всадников, был прекрасно воспитан одаренной матерью, потом уехал в Рим, учился у философа-стоика Луция Аннея Корнута и прославился не только как чрезвычайно учтивый моралист, наделенный огромной энергией, но и как человек, жизнь которого всецело соответствовала его собственным заповедям – на редкость утонченный, добродетельный и обладающий безупречной репутацией в эпоху беспрецедентного зла. Его труды, в которых он обрушивался на довольно безобидные по тем временам глупости, содержат в себя пассажи высочайшего благородства. Смерть в молодом возрасте оборвала его столь многообещающую карьеру.
В лице Децима Юния Ювенала (57–128 гг.), обычно называемого Ювеналом, мы обнаруживаем величайшего сатирика в истории литературы. Поэт родился в Аквино в простой, но довольно состоятельной семье. Он отправился в Рим в качестве ритора, но проявив склонность к поэтической сатире, обратился к этому жанру. С яростью и моральной зрелостью, не имеющими прецедентов в литературе, он высмеивал самые мрачные пороки своего времени и писал не как обычный человек, в отличие от Горация, и не как сторонний наблюдатель, в отличие от Персия, а как непримиримый враг. Часто звучащие в его адрес обвинения в том, что в его дотошных описаниях пороков просматривается нездоровый к ним интерес, можно без особого труда отмести, если учесть, в какую немыслимую пропасть к тому времени скатилась республика. Удержаться от горьких, открытых нападок на пагубные явления жизни, окружавшие человека со всех сторон, мог только либо самый терпимый человек, либо сторонний наблюдатель, в то время как Ювенал, подлинный римлянин, наделенный энергией и добродетелью старой школы, не считал себя ни тем, ни другим. В целом он написал шестнадцать сатирических произведений, из которых самыми известными стали третье и десятое: оба уже в современную эпоху с огромным успехом переложил на новый лад доктор Джонсон. В одно время с Ювеналом жил и испанец Марк Валерий Марциал (43-117 гг.), называемый просто Марциалом, мастер классических эпиграмм. Непревзойденные в своем лаконичном, искрящемся остроумии, его труды представляют собой субъективную и всем хорошо знакомую картину того самого общества, которое так яростно критиковал Ювенал.
Из прозаиков серебряного века первейшим и, пожалуй, величайшим был Луций Анней Сенека (4–65 гг.), моралист, философ-стоик и литератор, слава которого не угасла и по сей день. Родившись в Испании в семье знаменитого оратора, он учился в Риме и впоследствии стал наставником императора Нерона, который в конечном итоге приговорил его к смерти, приказав покончить с собой. Сенека добился признания почти во всех сферах изящной словесности. В молодости по достоинству ценились его речи, в более зрелом возрасте он писал нравоучительные эпистолы, философские трактаты, трагедии в стихах и даже сатиру. Поскольку стиль Сенеки не лишен искусственности и в известной степени нарочито приукрашен, явно свидетельствуя об упадке, начинавшемся как раз в тот период, его никоим образом нельзя сравнивать со стилем Цицерона. Сенеку описывают представителем «испанского века» римской литературы, потому как и он сам, и Лукан, и Марциан, и Квинтилиан по происхождению были испанцами.
Гай Плиний Секунд (23–79 гг.), традиционно называемый Плинием Старшим, прослыл самым ярким ученым мужем и натуралистом Античности. Родившись в Комо, он провел там детство и отрочество, а потом уехал в Рим учиться риторике. За свою жизнь побывал солдатом, проконсулом, капитаном корабля, но известность в первую очередь получил как знаток словесности. За работу ежедневно принимался в час или два ночи, за ним неизменно следовал слуга, готовый в любое мгновение застенографировать любой пассаж, который по воле случая мог родиться у него в голове. Плиний полагал своим долгом уделять каждую свободную минуту приобретению новых знаний и считал чуть ли не преступлением отправляться куда-либо без книги либо письменных принадлежностей. Он придерживался девиза: «Нет такой плохой книги, в которой не найдется ничего полезного». Плиний умер от удушья во время страшного извержения Везувия, разрушившего Помпеи, приехав в пострадавший от стихии район ради научных наблюдений этого феномена. Труды Плиния включают в себя «Естественную историю» из 37 книг. Сей краткий трактат охватывает широчайший диапазон, в нем представлены практически все научные познания Античности. Вместе с тем его заслуги в некоторой степени затмевают ошибки, а также слишком доверчивое отношение автора к распространенным заблуждениям. Племянника Плиния, Гая Плиния Цецилия Секунда (62–114 гг.), обычно величают Плинием Младшим. Он учился риторике у Квинтилиана, отличился как на военном поприще, так и в мирной жизни, дважды избирался консулом и в течение одного срока правил Вифинией. Всегда защищал угнетенных и запомнился как истинный поборник добродетели. Плиний Младший больше известен как сочинитель писем, его личная и служебная переписка представляется столь элегантной, интересной и учтивой, что по сей день остается образцом эпистолярного стиля.
Первейшим римским ритором был Марк Фабий Квинтилиан (39–95 гг.), более известный как просто Квинтилиан. Родился в Испании, учился в Риме, а впоследствии стал наставником племянников Домициана. Его великий труд «Наставления оратору» и сегодня остается образцом учебников и руководств по воспитанию вкуса. В отношении стиля Квинтилиан подражал Цицерону, отрицая упадок эпохи, в которую ему пришлось жить.
Вот перед нами во всем своем могуществе предстает Публий Корнелий Тацит (54–118 гг.), один из величайших римских историков, если, конечно же, не величайший. Как потомок уважаемого рода всадников, он удостоился целого ряда публичных почестей и приходился зятем видному военачальнику Гнею Юлию Агриколе, биографию которого впоследствии написал. Близко дружил с Плинием Младшим. Помимо биографии Агриколы Тацит также написал труд о германских племенах, презрительно противопоставляя их дикое мужество и грубую добродетель изнеженному и загнивающему обществу имперского Рима; исторические сочинения и диалоги; а также состоящий из 16 книг опус под названием «Анналы», содержащий в себе жизнеописания римских императоров. В стиле Тацита присутствует что-то от Саллюстия, хотя он и отличается рядом особенностей, характерных для авторов серебряного века. На ступеньку ниже Тацита стоит его современник Гай Светоний Транквилл, сочинивший труд «Жизнь двенадцати цезарей», продемонстрировав в нем лаконичный стиль биографической, событийной прозы.
В роли последнего – и безусловно худшего в плане стиля – представителя серебряного века выступает Апулей (род. в 124 г.), чье художественное воображение предвосхитило существующий ныне роман. Нумидиец по рождению, но римлянин по крови, он учился в Карфагене и Афинах. Самым известным его творением является «Золотой осел», повествующий о фантастических приключениях волшебника-недоучки, который, предприняв смелую попытку превратиться в сову, по ошибке сделался ослом.
Теперь мы переходим к самой печальной картине за всю историю человечества. Могущественная Римская империя – мораль которой подорвана влиянием Востока, дух подавлен деспотичным правлением, а народ, теряющий чистоту своей крови и смешивающийся с чужеземцами на фоне неконтролируемой миграции, обречен на вырождение – в одночасье теряет свою роль оплота созидательной мысли и впадает в интеллектуальную летаргию, от которой высыхают все первоисточники искусства и литературы. Император Константин, возжелав украсить свою новую столицу самыми изумительными элементами декора, не может отыскать художников, способных облечь их в конкретную форму, и ему, чтобы удовлетворить свои запросы, приходится отнять у Древней Греции ее лучшие скульптуры. Дни славы латинян, вполне очевидно, остались позади, и в годы, предшествующие окончательному падению римской цивилизации, можно ожидать появления лишь очень немногих гениев, да и то в большинстве случаев весьма посредственных.
Из поэтов, родившихся уже по окончании серебряного века, можно упомянуть Децима Магна Авсония (310–390 гг.), сочинявшего разнохарактерные во всех отношениях произведения, самым известных из которых является «Мозелла», описывающая поездку из Бингена на берегу Рейна до реки Мозель и далее вверх по ее течению до самого Трира. Когда сегодня мы читаем, что «американские войска заняли левый берег реки Мозель», место действия этой поэмы приобретает особый интерес. В своей самой интересной и острой статье под названием «Авсоний, любитель природы» мистер Эдвард Коул указывает, что в этом творении прослеживается на удивление современный подход к естественным красотам, которые сияют, просвечивая сквозь привычное классическое полотно звучных гекзаметров.
Последним подлинно классическим поэтом можно считать Клавдия Клавдиана, или просто Клавдиана, грека из Александрии, приехавшего в Рим в 395 году. Клавдиан поистине великий поэт, его без конца цитировали мистер Эддисон и другие литературные деятели нашей собственной эпохи Августа, однако на сегодняшний день его труды скрываются за пеленой ненадлежащей оценки. Именно Клавдиану мы обязаны знаменитым изречением: «Nunquam libertas gratior exstat, quam sub rege pio».
Прослеживать путь римской поэзии к ее окончательному закату, когда она потерялась во тьме Средневековья, интересно, хотя и грустно. Клавдий Рутилий Намациан, галл по происхождению, добившийся творческого расцвета в V веке, создал весьма замечательное творение под названием Itinerarium, описав в нем проделанную им поездку из Рима в свои родные края. Недотягивая до своего современника Клавдиана в плане гения, Рутилий в то же время превосходит его в чистоте стиля и утонченности вкуса. К тому времени правильная, классическая латынь, по всей видимости, стала уделом единственно высшего общества, в то время как массы уже вовсю пользовались eloquium vulgare , на основании которой впоследствии сформировались несколько европейских языков; как следствие, в определенном смысле Рутилия можно считать чем-то вроде раритета классики.
Последним римским историком стал Аммиан Марцеллин (330–410 гг.). Грек по происхождению, он служил солдатом в войске императора Юлиана и мастерски продолжал писать историю Тацита, хотя и демонстрировал при этом значительное несовершенство стиля.
Из философов более позднего периода величайшим был Аниций Манлий Северин Боэций (475–525 гг.), которого многие титуловали «последним из римлян». Он сделал блестящую карьеру на общественном поприще, которую оборвал остгот Теодор, на тот момент король Италии, бросив его по надуманному обвинению в тюрьму и казнив. В заточении Боэций написал свой бессмертный труд «Утешение философией», вознесший его над всеми остальными литераторами и мыслителями того периода. Альфред Великий перевел этот труд на саксонский, а Чосер на английский.
Конец все ближе и ближе. Из всех представителей умирающей литературы, которую уже покинуло вдохновение, остались только мелкие сочинители, грамматисты, критики да толкователи, подводящие итог прошлого и препирающиеся по поводу технических деталей. То ли в IV, то ли в VI веке блистал критик и грамматист Макробий, интересный для нас в первую очередь тем, что именно через знание его трудов впервые обратил на себя внимание Оксфорда Сэмюэл Джонсон. Около 500 года добился расцвета Присциан, признанный одним из самых авторитетных грамматистов всего римского мира. Исидор Севильский, архиепископ Гиспалы, грамматист, историк и теолог, был самым влиятельным и прославленным литературным деятелем разваливавшегося Рима, за исключением конечно же Боэция и историка Кассиодора. Его очень высоко ценили в период Средневековья, которому он, впрочем, принадлежал в той же степени, что и умирающему классицизму.
И вот занавес опускается. Roma fuit. На момент смерти Исидора в 636 году после Рождества Христова уже вовсю вступал в свои права дух Средневековья. Ремесло литератора исчезло в принципе в самом широком смысле этого слова, ученость как таковая разбрелась по монастырям, а простой народ былой империи, живший бок о бок с наводнившими страну варварами, больше не говорил на языке, который можно было бы по праву назвать классической латынью. С возрождением переписки мы увидим больше текстов на латыни, хотя это уже совсем другая латынь, потому как авторы таких писем будут пользоваться странными, новыми идиомами, позаимствованными из их родных языков, и несколько иначе воспринимать жизнь. Узы преемственности безнадежно разрушатся, и принадлежность этих пережитков прошлого к римлянам будет всегда оставаться искусственной, а они сами – лишь диковинными раритетами. Человека, именующего себя «Помпониусом Лаэтусом», окрестят Помпонием Лето. И классическая Античность, со всем ее безыскусным великолепием, больше никогда не вернется.
Оглядываясь на литературу, которую нам только что довелось рассмотреть, мы восхищаемся ее самобытностью, несмотря на позаимствованную ею греческую форму. Она представляет собой подлинную особенность римского народа и множеством самых разных способов выражает величественный ум Рима. Закон, порядок, справедливость и господство: «в этом искусство твое!» Эта любовь к славе, могуществу, порядку и постоянству красной нитью проходит через все творческое наследие классических римских авторов. Искусство – не первичная фаза жизни и не внутреннее наслаждение, всецело дарованное Природой, а средство, чтобы прославить себя и свой народ; подлинный римский поэт пишет собственную эпитафию для потомков и радуется, что его память будут прославлять в веках. Будучи в долгу перед Элладой, он все равно ненавидит ее чужеродное влияние и в ее сатирическом посрамлении не может найти грекам более обидного прозвища, чем Graeculus. Дух строгой добродетели, которой так недоставало грекам, в душах римлян цвел буйным цветом, отчего нравственная сатира стала одним из величайших продуктов их цивилизации. Вполне естественно, что свое самое идеальное выражение этот римский дух нашел в объемных трудах по праву, появлявшихся на свет вплоть до византийского века императоров Юстинианов, которые заложили все основы современной юриспруденции, однако о них, по причине нехватки свободного места, мы здесь говорить не будем. Строго говоря, к литературе как таковой они не относятся.
На современную литературу римские классики оказали огромное влияние. Они и по сей день выступают в роли жизненных источников вдохновения и наставлений, и таковыми им предстоит оставаться всегда. Помимо прочего, их духом был пропитан наш век королевы Анны и трех первых Георгов, который мы по праву можем назвать самым благовоспитанным; и едва ли можно отыскать сколько-нибудь заметного писателя, в творчестве которого явно не отражалось бы их непосредственное влияние. У каждого английского классика в той или иной степени есть свой римский прообраз: для мистера Поупа – это Гораций, для доктора Джонсона – Ювенал. Трагедия в начале правления Елизаветы представляла собой реинкарнацию Сенеки, в то время как комедия – Плавта. Английская литература до такой степени пестрит латинскими изречениями, что читатель не может извлечь из нее всей выгоды, не обладая хотя бы элементарными познаниями в римской словесности. Поэтому ему негоже пренебрегать просвещением в столь богатой сфере, которая в одинаковой мере, с одной стороны, представляет интерес и доставляет наслаждение, с другой – обеспечивает необходимое повышение культурного уровня и в целом укрепляет интеллектуальную дисциплину.

Маниакальное стремление к простому правописанию

Самым пагубным литературным преступлением нынешнего неприкаянного века, за исключением разве что жаргона и верлибра, являются попытки уничтожить стандартную английскую орфографию, предпринимаемые фанатиками, которые именуют себя реформаторами. На заре нашего языка каждый сам был себе хозяин и устанавливал правила. Мало того что в трудах разных авторов встречалось совершенно разное написание, так еще и один и тот же сочинитель в начале предложения писал слово на один лад, а в конце, его же, совсем на другой, да при этом еще и подписывал собственным именем по капризу, продиктованному моментом. Пагубное влияние подобной системы представляется вполне очевидным, и чтобы понять, какая тогда царила неразбериха, достаточно лишь взглянуть на колониальные документы Новой Англии на раннем этапе ее существования.
Но по мере своего роста цивилизация, взявшая на себя функции контроля над человеческими прихотями, постепенно унифицировала орфографию, основу которой заложили труды утонченных и дотошных писателей XVII века, прослывшего эпохой неоклассицизма в английской литературе и искусстве, а потом окончательно утвердил эпохальный словарь доктора Джонсона. Этот процесс согласования никоим образом не носил резкого, радикального либо искусственного характера; словарь представлял собой обычный набор лучших, по мнению автора, примеров с целью сохранить их навсегда, сопровождавшийся едва заметным отказом от менее желательных вариантов. О преимуществах подобного установления устойчивых форм вряд ли стоит долго распространяться. Правильный английский язык сегодня начинает использоваться повсеместно, с удивительной легкостью распространяясь на все классы общества, и заходит в наших северо американских колониях в каждый дом с помощью старого, доброго, снискавшего себе замечательную славу «Новоанглийского букваря». Возродились состязания в орфографии, выйдя на уровень признанного американского атрибута, а фермер из забытой богом глуши в плане написания достиг того же уровня, чем его самый образованный городской собрат.
Вместе с тем еще со времен правления королевы Елизаветы существовал другой, не столь рациональный аспект этой ситуации. Сэр Томас Смит, состоявший при этой блистательной правительнице в чине государственного секретаря, представил радикальную и созданную искусно модель фонетического написания, которая шла вразрез с любыми принципами консерватизма и естественного развития. Частью эта система требовала использования новых алфавитных символов, которые здесь мы не в состоянии привести, но продемонстрировать несколько ее образчиков все же можно: priesthood, «prestud»; name, «nam»; glory, «glori»; shame, «zam» . Едва вся Англия перестала хохотать над эксцентричны ми предписаниями сэра Томаса, как появился еще один именитый просветитель, некий доктор Джилл, еще более нелепый в своих отклонениях от хорошего вкуса. Вот только несколько предложенных им новшеств из тех, которые можно писать обычными буквами: gracious, «grasius»; seem, «sjm»; love, «luv»; cannot, «kanot»!  В 1634 году мистер Чарльз Батлер опубликовал трактат о пчелах, продемонстрировав в нем совершенно нелепую систему написания, им же самим и придуманную, по глупости сходную с творениями Смита и Джилла, хотя все же до них не дотягивающую.
Во времена правления Карла I возникла тенденция писать слова в соответствии с их произношением, что привело к появлению таких вариантов, как «erth » вместо earth , «dais » вместо days  и им подобных. Вскоре после этого епископ Уилкинс предложил систему «идеальной» орфографии, хотя ему все же хватило ума понять, что общество ее никогда не примет.
В библиотеке автора этих строк есть томик стихотворений Эразма Дарвина, изданный в Нью-Йорке в 1805 году, в котором можно обнаружить весьма оригинальную систему представления элизии гласных в поэзии. Unmark’d  в нем пишется как «unmarkt»; parch’d  как «parcht »; touch’d  как «toucht »; lock’d  как «lockt », и далее в том же духе. Вместе с тем, несмотря на все подобные попытки воспрепятствовать нормальному развитию нашей орфографии, на сегодняшний день никаких радикальных перемен никто не только не продвигает, но даже и не рассматривает.
В то же время наш век, как ни один другой, примечателен своим безумием и радикализмом. Современные «поэты» погрязли в самых разнообразных, но неизменно серьезных метрических грехах; еще многочисленнее и отвратительнее выглядят злодейства прозаиков, не имеющие ничего общего с литературой. Впервые за всю историю над нашей орфографией нависла опасность преднамеренного уничтожения, и если подобные попытки увенчаются успехом, о каких-либо стандартах единого написания нам придется забыть, что отбросит нас на триста лет назад, после чего мы опять окажемся в ситуации, когда два человека не могли одинаково написать одно и то же слово. Каждый отдельно взятый фанатик-«реформатор» стремится к переменам в разной степени, взлелеянной в его душе, и если с величайшим упорством не сохранять установленные варианты, нас ждет искусственный распад языка, а за ним и хаос, сравнимый с тем, что наблюдался во времена Чосера. Как только войдут в употребление новомодные причуды, этимологию, оказывающую неоценимую помощь в деле точности выражения, ждет неминуемый крах.
Если до последнего времени создавалось впечатление, что под коварное влияние «реформаторов от правописания» подпала одна только Америка, то сегодня весьма нелепые примеры уже есть в самой Старой Англии, и именно в этом заключается главная опасность. Отвратительнее всего сие зло проявляется в ряде ассоциаций журналистов-любителей, сотрудники которых, в основном молодежь, являются легкой добычей и перенимают упомянутые выше ложные концепции. Если одни в этом пороке ограничиваются лишь тем, что пишут «thru », «tho » и «thoro » вместо through, though  и thorough  соответственно, то другие демонстрируют более серьезные симптомы и склонность впадать в наихудшие крайности извращенной орфографии. Неужели в любительской журналистике так не хватает здравомыслящих критиков, способных тщательно организовать соответствующую кампанию против «упрощенного написания», действуя назиданием и личным примером? Большая часть научного сообщества выступает против такого рода пагубной практики, а большинство писателей в Соединенных Штатах от нее воздерживаются, заслуживая всяческих похвал; в то же время в других союзах она цветет буйным цветом, ничуть не подвластная контролю со стороны. В настоящей статье мы обращаемся к издателям, которые сами пользуются нормальной орфографией, но при этом без всякой правки публикуют статьи с «упрощенным написанием», предлагая им занять твердую позицию в защиту родного языка и приводить все получаемые материалы в строгое соответствие с официальными вариантами, содержащимися в словарях Уэбстера, Вустера и Стормонта.
Пройдет совсем немного времени, и от сегодняшнего радикализма останутся одни лишь воспоминания, а нынешнее поколение свободных поэтов, пацифистов, эксцентричных социалистов, больших любителей жаргона, сторонников «упрощенного написания» и им подобных будет оглядываться назад на свои былые безумства, заливаясь краской стыда. Но если так, то не лучше ли тогда поспособствовать и сообща погасить эту искру, которая, выйдя из-под контроля, может всерьез нарушить нашу правильность и единообразие в плане как этимологии, так и орфографии? По отдельно сти каждый из нас может оказать лишь самое незначительное влияние, но, если мы объединим усилия по защите любительской журналистики от порочного использования языка, это, по всей видимости, будет ощущаться даже за пределами нашего маленького мирка.

Доводы в пользу классицизма

Ответ профессору Филиппу Б. МакДональду

В одной своей работе профессор Филипп Б. МакДональд, глава Департамента личной критики, представляет некоторые воззрения на любительскую журналистику, всемерно демонстрирующие его непоколебимую веру в нашу скромную организацию и конструктивный к ней интерес. В то же время он критикует нынешнюю литературную политику Объединенной ассоциации, прибегая для этого к манере, требующей немедленного ответа со стороны тех, кто приложил столько усилий для разработки существующих стандартов.
Если воспринимать его вердикт буквально, профессор МакДональд считает, что предпринимаемые любительской журналистикой попытки достичь классического уровня выражения мысли являют собой результат неверных представлений о сфере нашей компетентности. В противовес убеждению в том, что нам следует совершенствоваться в способах выражения, отличающихся хорошим вкусом и в силу этого остающихся незыблемыми и всеобщими в консервативном внешнем мире, он настаивает на том, что наши газеты снизошли до сферы более сокровенной индивидуальности и субъективности, став, в том числе, по его собственному выражению, «более человечными и американскими».
Такого рода заявление ни на миг нельзя оставлять без ответа, потому как оно, по всей видимости, оказывает влияние на великое множество неопытных, молодых литераторов, которым надо совсем немного для того, чтобы отбить всякую охоту учиться изысканности. Но, принимая его как вызов, никоим образом не следует отрицать спорную точку зрения о том, что неформальное и субъективное выражение мысли в любительской журналистике не только желаемо, но и необходимо. Достаточно будет настоять единственно на том, что подобная манера выражения относится единственно к эпистолярной сфере нашей деятельности, освобождая печатную продукцию от новых амбициозных экспериментов по формированию подлинного стиля, равно как и уз подлинного родства с традиционной литературой.
На местном, субъективном, сокровенном уровне любительская журналистика, вне всяких сомнений, гораздо грандиознее, чем может осознать такой недавний член Ассоциации, как профессор МакДональд. Наши участники состоят в обширной переписке, включающей в себя как личные, так и официальные письма, а появление все новых и новых рукописных журналов, равно как и рост количества состоящих в переписке кружков, непомерно расширяют эти неформальное взаимодействие. Участники, которых связывают общие интересы либо интеллектуальные процессы, объединяются в кружки типа «Клейкомодо», описанный в мартовском номере «Сплоченного любителя», поэтому можно смело сказать, что мы все разделяем мысли и чувства, вызываемые у нас литературой и различными событиями, и одинаково на них реагируем, не испытывая при этом необходимости излагать их в печатном виде.
Говоря о наших регулярных публикациях, следует подчеркнуть, что они преследуют своей целью не заменить собой живое общение или переписку, а донести до читателя конечный литературный продукт. На пути культурного развития процесс следует отличать от результата. Субъективность нашей переписки надлежащим образом иллюстрирует процесс усвоения нами литературы; в то время как объективность публикуемых нами работ – не менее должным образом – результат наших собственных литературных усилий, пусть даже и самый скромный. И в рамках этих усилий мы не только имеем право, но даже должны стремиться к совершенствованию стиля и подражать лучшим авторам, насколько нам это позволяет образованность, несмотря даже на то, что нашей работе в обязательном порядке положено напоминать потуги профессионалов. И с какой стати тогда профессору МакДональду полагать таким уж страшным преступлением наше желание проводить параллели между традиционными книгами и периодикой? Неужели мы, используя их в качестве примера, сразу пытаемся с ними конкурировать, как он себе вообразил? Нам неминуемо следует задуматься о том, а понимает ли профессор МакДональд, сколь неизмеримой общности с общепризнанными писателями и их мыслью можно добиться, если трудолюбиво идти по их стопам. Подобного глубокого понимания хорошей литературы уже достаточно для того, чтобы оправдать все эксперименты новичка, пытающегося в традиционной манере выражать свои собственные мысли. Заявленная нами цель сводится к тому, чтобы помочь начинающему сочинителю потренироваться и набраться опыта в литературе. И почему из-за того, что нашим членам предлагается перенимать стиль лучших авторов, надо обязательно стенать, если здесь есть прекрасный повод для радости? Любой другой ход событий неизбежно привел бы к выработке туманного, предосудительного и неотвратимо порочного стиля. Обучая новичка исключительно в атмосфере неформальной субъективности, мы должны уничтожить в нем способность писать правильно, с силой и достоинством. В доказательство этого утверждения, способного стать предметом спора, можно привести не один дошедший до нас пример из времен, когда любительская журналистика еще не достигла такой зрелости, как сейчас.
В статье профессора МакДональда косвенным образом обнаруживается еще один аспект его схоластической мысли. Он проглядывает за его общим отношением к литературе и выражается осмотрительным пренебрежением к зрелым, принятым всеми книгам, которым он предпочитает сочинения местных американских авторов, в потенциале способные лишь ненадолго привлечь к себе внимание читателя. Создается такое впечатление, что он является типичным примером духа, о котором недавно говорил президент Брауновского университета Фонс, заявляя, что в большинстве своем мы «отчаянно, даже слишком современны».
В данной статье я не ставлю перед собой цель втягиваться в масштабные баталии вокруг старинных и современных книг наподобие тех, что велись в Сент-Джеймской библиотеке, о которых нам с такой достоверностью поведал англиканский священник Свифт, но при этом не могу удержаться от того, чтобы настойчиво заявить о непреходящем верховенстве классической литературы над поверхностной продукцией нынешнего взбудораженного, вырождающегося века. Мы можем смело сказать, что литературный гений Греции и Рима, развивавшийся в особенно благоприятных условиях, до вел до совершенства науку и искусство выражения мыслей. Неторопливый и глубокий, классический автор достиг определенного стандарта простоты, умеренности и утонченности вкуса, который во все последующие времена никто не смог не только превзойти, но даже с ним сравняться. Те периоды современности, когда все доподлинно следовали примеру античных авторов, на деле были самыми просвещенными. И профессор МакДональд, с такой гордостью указывая нам на некоторых риторов и писателей, на которых якобы никак не повлияли классики, совершенно забывает, что авторы, ставшие для них примером, формировались под самым непосредственным влиянием этих самых классиков. Классицизм всегда остается тиглем эффектной риторики, действуя когда напрямую, как в случае с мистером Бурке, когда косвенно, как в случае с мистером Уилсоном.
Призыв профессора МакДональда к более американской специфике в любительском сочинительстве хоть и пользуется поддержкой в виде высказываний без конца цитируемого Эмерсона, но в действительности представляет собой пропаганду весьма пагубной провинциальности. И совсем не потому, что мы не видим патриотизма в долге писателя обессмертить его родину, а потому, что нам представляется нежелательным поощрять распространение диалектических и стилистических отклонений от общепринятых правил, которыми так долго и блестяще пользовались наши предки. Больше всего культура должна желать не узости, но широты. Воззрения профессора МакДональда напомнили мне об одном молодом журналисте, встретившемся мне лет пять назад, который жаловался, что два других наших члена, один из Массачусетса, а второй из Калифорнии, пишут в сходной манере, тем самым упуская возможность выражать мысли с «местным колоритом».
Что же касается применимости классического стиля для современных нужд, то я думаю, что ни одна сфера сегодняшней мысли не потеряла бы от того, что ее стали бы выражать ясной риторикой былых, гораздо лучших времен. По сути, меня не покидает уверенность в том, что подобная тактика в огромной степени позволила бы нам искоренить из современной жизни все несущественное и недостойное. Слишком переоценив свои силы, мы, современные литераторы, теперь тычемся вслепую, растеряв понятия об истинных ценностях, и барахтаемся в водовороте никчемных банальностей и мнимых эмоций, что находит свое отражение в мутном, торопливом, чахоточном, субъективном и упадническом языке. И если облечь наши мысли в отточенные, логичные фразы классицизма, то это наверняка поможет выявить неуклюжую ничтожность большинства новшеств, которым мы так слепо поклоняемся.
На мой взгляд, заявление профессора МакДональда о том, что классический стиль слишком ограничен и лишен человечности, вряд ли подтверждается фактами. Энергичное красноречие классиков отрицать не станет никто, а если в их языке и существуют те или иные ограничения, то используют их единственно для того, чтобы усилить конечный результат. Для примера сравните скромную силу греко-римской литературы с напыщенной пустотой опусов Востока. И если уж говорить об ограниченности, то какой-нибудь злокозненный критик без особого труда мог бы использовать отрывистый и минималистский стиль прозы самого профессора МакДональда в качестве иллюстрации несоответствия между теоретическими наставлениями и практикой. При прочтении его флегматичного труда «Инженерия английского языка» в первую очередь обращает на себя внимание лаконичная атмосфера отчужденности, в которой нет места ни живым чувствам, ни любви к чистой гармонии красоты. Отдавая должное правильной риторике и литературной квалификации, которой обладает профессор МакДональд, ему остается только пожелать вплетать в свои труды побольше грациозной плавности классиков и украшать их хотя бы скромным орнаментом.
В заключение позвольте мне недвусмысленно выразить собственную позицию в данном вопросе. Являясь сторонником высочайших классических стандартов в любительской журналистике, я и далее буду тратить в этом направлении все мои усилия. Печатные издания не подходят на роль хранилищ развязной бесцеремонности, а торопливые, безграмотные современные сочинения – образцов для подражания. Я буду рад, если данная дискуссия получит дальнейшее развитие в периодических изданиях для журналистов-любителей. А теперь ограничусь лишь смиренными словами в адрес моего ученого противника:

Maxime, si tu vis, cupio contendere tecum.